Никто – краткое содержание книги Лиханова (сюжет произведения)

Последние холода

Начало апреля 1945 года. Рассказчик, мальчик по имени Коля, живёт в небольшом тыловом городе вместе с мамой и бабушкой. Отец Коли на фронте. Мама работает медсестрой в госпитале, а сам мальчик учится в третьем классе.

Мама и бабушка стараются уберечь Колю от голода и прочих превратностей войны. Война подходит к концу, но еды не хватает, и мальчик постоянно голоден. Младшим классам школы выдают талоны на доппитание. Талонов на всех не хватает, и дети ходят в столовую по очереди. Колина очередь подходит в первый день после каникул.

Восьмая столовка, в которую Коле предстоит ходить, представляется мальчику райскими кущами с люстрами и фикусами. На самом деле столовая оказывается огромным и холодным залом, полным детей со всех школ города. Коля садится за стол рядом с двумя «гладкими пацанами» которые едят играя, наперегонки. Остатки хлеба они отдают вездесущим воробьям, чтобы не оставлять их шакалам.

Кто такие шакалы, Коля узнаёт на следующий день. Чтобы не встречаться с «гладкими», он приходит в столовую позже и уже заканчивает обед, когда перед ним появляется незнакомый мальчишка с жёлтым лицом и просит у Коли остатки ненавистного овсяного супа. Оторопев, он отдаёт суп, а какая-то девочка постарше делится своей порцией с младшей сестрой мальчишки. Коля понимает, что это и есть шакалы — голодающие дети, которые побираются в школьных столовках.

На следующий день Коля приходит в восьмую столовку рано из-за отменённой физкультуры. У него в портфеле лежит кусок хлеба, который мальчик стянул из буфета накануне вечером. В длиннейшую очередь, прямо перед Колей, вклинивается компания наглых и рослых пацанов во главе с носатым парнем. От шайки несёт табаком и «какой-то грубой и злой силой, с которой даже взрослые предпочитали не связываться».

Я не завидовал таким шайкам, их тогда было много, чуть не в каждом дворе или даже классе — там царили неправедные законы, зло и несправедливость.

Коля начинает высматривать желтолицего мальчика, но видит других шакалов, более наглых — они крадут еду с подносов. Соседка по столу рассказывает Коле, что такие шакалы могут отнять не только хлеб, но и тарелку с супом или котлетой. В этот момент Коля видит желтолицего. На этот раз он тоже берёт хлеб без разрешения. Обворованная девчонка начинает реветь, поднимается гвалт, и желтолицый успевает выскочить на улицу.

Коля слышит, как шайка носатого договаривается проучить шакала. Он выскакивает вслед за пацанами, которые уже напали на желтолицего. Тот принимает удары «с каким-то непонятным ‹…› смирением», а потом хватает носатого главаря за горло. Шайка не может вырвать главаря из его мёртвой хватки, желтолицый сам отпускает полузадушенного пацана, и шайка трусливо улепётывает.

Израсходовав в драке последние силы, желтолицый мальчик теряет сознание. Коля мчится за помощью к гардеробщице, и та отпаивает желтолицего сладким чаем. Он признаётся женщине, что не ел пять дней.

Коля знакомится с Вадькой, который старше мальчика на три класса, и его младшей сестрёнкой Марьей. Он узнаёт, что дети были эвакуированы из Минска в тыл недавно. Их отец погиб в начале войны, а мать сразу после приезда заболела тифом и попала в тифозный барак. Деньги и талоны на продукты Марья потеряла, и теперь дети выживают, как могут. Чтобы не расстраивать больную мать, дети каждый день пишут ей бодрые и оптимистичные письма, в которых нет ни слова правды.

Колю непреодолимо, как магнитом, тянет к Вадьке. Он чувствует, что его новый друг отличается от всех остальных людей, даже от взрослых.

Свобода, дарованная для сражения с голодом, самостоятельность, полученная для того, чтобы не помереть, выглядели иначе.

Вадим просит Колю одолжить ему до лета какую-нибудь куртку. Своё пальто, тёплое и добротное, он хочет продать, чтобы как-то прокормиться до начала месяца и новых продуктовых карточек.

Колина мама застаёт ребят во дворе, когда Вадим примеряет куртку, слишком тонкую для ранней весны. Коля рассказывает ей о несчастьях Вадика и Марьи. Женщина приводит их домой, сытно кормит и укладывает спать. Осмотрев тетради детей, Колина мама узнаёт их фамилию — Русаковы — и решает им помочь. На следующий день она звонит в школы, где учатся брат с сестрой, и сообщает об их бедственном положении. Коля об этом не знает — он просил всё хранить в тайне, чтобы не расстроить маму Русаковых.

На следующий день Коля прогуливает школу. Всё утро он вместе с Вадимом ходит по городу в поисках еды — не по годам взрослый мальчик не хочет сидеть на шее у чужих людей.

Это бывает часто, во все времена ‹…› мальчишка помладше, точно верный оруженосец, готов следовать за мальчишкой, который едва старше его.

Оказывается, Вадик знает все «хлебные» места города. Коля понимает, что шакалит он не первую неделю. По дороге Вадим рассказывает о шпане, которая отнимает в столовых еду, угрожая ножом. Затем ребята заходят в комнату под лестницей трёхэтажной коммуналки, которую выделили эвакуированным Русаковым. Такой убогой комнаты Коля не видел никогда. Постельное бельё сожгли из-за тифа, а окна так и остались заклеенными бумагой крест-накрест. После гибели мужа Вадькина мама живёт как во сне, поэтому Вадим так за неё боится.

В тот день Коля решает разделить с Вадиком свой обед в восьмой столовке. Возле столовой их догоняет Марья и сообщает, что школа выделила для них талоны на спецпитание, директор пообещал новые продуктовые карточки, а учителя собрали немного денег.

В столовой Марья получает обед первой, но вскоре лишается второго блюда — котлет. Их отнимает «парень с лицом, похожим на тыкву». Вооружившись подносом, Вадим заступается за сестру, несмотря на острую бритву в руке шакала. Вор убегает, оставив недоеденную котлету. Ребята не смотрят на неё, хотя ещё вчера доели бы не раздумывая.

Выходит, — подумал я, — когда голод отступает, человек сразу становится другим? Но кто и кем тогда правит? Голод человеком? Человек голодом?

«Тыквенный парень» подкарауливает Вадима у входа в столовку и лезвием портит его пальто. Вадим расстроен — теперь он не сможет его продать.

Ребята расстаются — Вадим отправляется в школу, а Коля и Марья сочиняют письмо и относят его в страшный тифозный барак. По дороге Марья рассказывает, как они с братом выживали после потери карточек, и как стыдно поначалу выпрашивать еду в столовке. Только потом «голод убивает всякий стыд».

Вечером Колю ожидают три события. Сначала Вадик приходит из школы ошеломлённый — учителя собрали для брата и сестры целый портфель продуктов. Колина мама уверяет, что она здесь ни при чём. Второе событие — рассказ Марьи о том, как она с братом ходила в баню. Вадик не отпустил сестрёнку одну, девочка могла ошпариться, и Марье пришлось мыться в мужском отделении. С тех пор Марье стыдно ходить в баню.

Третьим событием оказывается нагоняй, который устраивает Коле мама, узнавшая, что сын прогулял школу. Коля пытается объяснить, что помогал Вадиму искать еду, но мама ничего не хочет слушать. Она решает, что Вадим плохо влияет на её сына. Коля возмущается, в его отношении к маме, всегда такой сильной и мудрой, «ломается какая-то тонкая перегородочка».

Хрупкая, ломкая это вещь — душа детская. Ох, как беречь надо бы её, ох, как надо.

После этого нагоняя Коля «дрогнул духом», дружбы у него с Вадиком не получается — выходит лишь знакомство.

В течение всей весны Колина мама передаёт Вадиму, что больная из тифозного барака чувствует себя неплохо. Восьмого мая она приходит с работы расстроенная и в слезах. Коля пугается — вдруг сейчас, накануне победы, что-то случилось с папой. Собрав небольшой гостинец, мама вместе с Колей отправляется к Русаковым и там ведёт себя суетливо и беспокойно.

На следующий день, 9 мая, весь город празднует День Победы. Директриса школы поздравляет детей, а учительница просит запомнить всё пережитое, ведь они, дети войны, станут последними, кто сохранит эти воспоминания. Они должны сохранить «наше горе, нашу радость, наши слёзы» и передать эту память своим детям и внукам.

Потолкавшись после уроков в праздничной толпе, Коля отправляется к Вадиму и узнаёт, что его мама умерла несколько дней назад. Колина мама узнала об этом только вчера, поэтому и вела себя так странно. Слушая Вадима, Коля чувствует, как между ними «раскрывается чёрная вода», словно они с Марьей уплывают куда-то, а он, Коля, остаётся на берегу. Вадим сообщает, что их с Марьей отправят в детский дом, и просит Колю уйти.

Марья всё лежала, всё спала каким-то ненастоящим, сказочным сном, только вот сказка была недобрая, не о спящей царевне. Без всяких надежд была эта сказка.

Ещё один раз, последний, Коля встречается с Вадимом в конце лета. «Враз подросший, неулыбчивый парень» сообщает, что их детский дом уезжает.

Осенью Коля переходит в следующий класс, и ему снова выделяют талоны на доппитание. В восьмой столовке к нему снова подходит голодный мальчишка, и Коля делится с ним своей порцией.

Альберт Лиханов – Никто

Альберт Лиханов – Никто краткое содержание

Одно из самых драматичных произведений А. Лиханова.

Никто – кличка, данная главному герою, «выпускнику» банального детдома бандитами, расшифровывается просто: Николай Топоров, по имени и фамилии. Но это символ. В одной из самых богатых стран мира – теперешней России любой мальчишка простого происхождения в ответ на вопрос: «Ты кто?» наверняка сначала удивленно ответит: «никто…» и только потом – «человек». Так и скажет: «Никто. Человек». Проверьте.

Об ошибках (опечатках) в книге можно сообщить по адресу http://www.fictionbook.org/forum/viewtopic.php?p=17686. Ошибки будут исправлены и обновленный вариант появится в библиотеках. Также можете предложить свой вариант аннотации для книги.

Никто – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

По имени звали его очень редко, да и как тут станешь по имени к каждому обращаться, когда одних вот Колек не меньше чем десятка три во всем интернате из двух-то с половиной сотен живых душ, так что для различения училки да воспитательницы звали их по фамилиям, а меж собой обращаться принято было по кликухам, придуманным, кажется, не кем-то лично, каким-нибудь остроумцем, а, можно сказать, самим существованием. Как-то так выходило, что кличка выговаривалась сама собой, нередко даже самим ее будущим владельцем, порой произносилась в споре о чем-нибудь совершенно постороннем, и кем произносилась, никто потом вспомнить не мог, и были они, их новые имена, самыми разными – от нейтральных, как у него, вполне естественных, до обидных и даже оскорбительных – но это оставим пока в стороне.

Его же кликали Топорик, Топор, а когда сердились, то и Топорищем, хотя это слово означало совсем иное, чем означает топор. Все шло от его фамилии Топоров, а по имени его звали Кольча – ласкательно и уменьшительно сразу.

Светлоглазый, с круглым лицом, в раннем детстве он был одним из стайки головастиков, не просто похожих друг на друга, но абсолютно одинаковых, а потом, с годами, не то чтобы вырвался вперед, а отошел в сторону, пожалуй. Обрел масть – темно-русые, откуда-то шелковистые красивые волосы, которые, если их не состригать безжалостно воспитательскими ножницами, наверное, предназначенными когда-то для стрижки баранов, льются волшебными струями от макушки во все стороны, легкие и пышные, сами по себе составляя в зависть беспородному девчачьему большинству неслыханное богатство.

Еще одна подробность – брови. Казалось бы, и они должны иметь цвет в масть волосам, но по прихоти природы брови у Кольчи были абсолютно черные, ровно насурьмленные, и разлетались от переносицы прямыми стрелками, придавая его лицу решительное выражение.

Широкий нос с широкими же ноздрями и широкие губы завершали Кольчин облик какой-то утвердительностью, определенностью, твердостью. С годами он обогнал сверстников ростом, хоть и был при этом тонок, как прут или лозина, но главное, всегда обгонял остальных каким-то непонятным признанием, никоим образом им самим не создаваемым.

Причиной признанию были два качества – вот этот самый решительный вид и неспешность заключений.

Среди этих неспешностей были явные, когда требовалось вынести свое суждение о ком-то или о чем-то. Но были и тайные.

На глазах у него время от времени происходили странные сцены, на которые он взирал в разные годы своей жизни по-разному. Пока был мал и не больно смышлен, он независимо от себя почему-то волновался, подрастая же, волнение это как будто заталкивал вглубь себя, сам же усмехался снисходительно, выражая презрение всем своим видом, но непонятно для самого себя всегда помалкивал.

А сцены эти были такие. Вдруг во дворе интерната появлялась женщина и начинала, обращаясь к тем, кто тут оказывался, охотнее же все-таки не к взрослым почему-то, а к детям, просить, чтобы ей позвали Нюру такую-то или Васю такого-то. Заторможенный интернатовский народ начинал вслух соображать, о ком же конкретно идет речь, впрочем, чаще всего замедленность эта объяснялась тем, что имена в интернате слегка подзабывались, уступая, как было сказано, место кличкам, и требовался ресурс времени, чтобы определить искомую фигуру. Наконец, ее высчитывали, будто решали задачку, и за званым или званой устремлялся гонец, и чаще всего не один; бывало, что в погоне, оттирая друг дружку, обгоняя, ставя подножки, гонцы забывали свою задачу, затормаживая или даже останавливаясь вовсе и обмениваясь тумаками, и тогда оставшиеся в ожидании начинали им орать, чтобы те вспомнили, зачем они вызывались бежать.

И вот во двор выбегал пацан или девчонка, которую звала женщина. Выход этот взирала уже, как правило, целая толпа – к тому времени, пока вычисляли, к кому пришли, скачки гонцов и, главное, сам факт появления постороннего человека выводил на улицу немалую часть интернатовского люда, среди которого возвышались и взрослые фигуры – учительница, воспитательница, а то и сам директор Георгий Иванович.

Высокий и тощий, вершитель судеб, генеральный прокурор и верховный судья, начальник и милостивец, человек всегда и во все вмешивающийся, он тем не менее в таких вот положениях никогда не торопился. Выходил, стоял среди ребят, сходил с тропки, сдвигался в тень и там все ждал, когда найдут того, кого ищет женщина. Наконец вызываемая фигура являлась. Женщину признавала, ясное дело, издали или даже вовсе еще не видя, и вот тут бывало по-всякому.

Читайте также:  Соборяне - краткое содержание романа Лескова (сюжет произведения)

Чаще всего, если это была девчонка, она бежала к этой Женщине. Маленькие девчонки ревели при этом, и тогда народ, не задерживаясь, расходился. Девчонки постарше могли идти не спеша, на одеревеневших ходулях, лицо покрывалось рваными алыми пятнами, народ снова разбредался, но не так поспешно. Мальчишки постарше приближались нерешительно, и было ясно, что они боятся, как бы остальные не разглядели их слабины.

Странное дело, ни одна из женщин, приходивших в интернат, не запомнилась Кольче. И фигурами, и лицами, и одеждой, и даже родом они все походили одна на другую, будто были скроены, сшиты одной рукой. Этакие одинаковые поношенные куклы. На них мог быть платок или берет, они могли быть простоволосы, но это не обманывало проницательный взгляд. Лица стерты и невыразительно круглы, ноги коротки и некрасиво обуты, руки недлинны, а сами тела будто обрезаны – этакие обрубыши.

Это были матери, когда-то родившие сдержанно идущих к ним или опрометью бегущих детей. Детей, которые им больше не принадлежали, и потому, наверное, наблюдавшие интернатовцы женщин этих матерями не называли, а называли мамашками.

Давно прошли времена, когда врали про своих родителей, выдумывая им красивые беды. Мол, отец сидит в тюрьме, потому что защищался от бандитов и одного убил. Или, дескать, родители погибли в автокатастрофе. Нынче правда не украшалась, наоборот, по новой неписаной моде дети старались ее подчернить. Не раз Кольча слышал, как вполне хладнокровно какая-нибудь интернатовская девчонка, сама слывущая недотрогой, называет свою мамашку проституткой. Он поражался, когда обнаруживал эту проститутку во дворе: такая же, как все остальные, – плосколицая, коротконогая и короткорукая кукла в обтертом плаще – кому она нужна. Он представлял себе проституток совсем другими.

Кольча знал, как и знали все остальные: бывшие матери приходят сюда со страхом. Некоторые для храбрости принимали полстакашка, и это было видно на расстоянии не одним детям, но и взрослым, особенно Георгию Ивановичу, и он, бдительным оком установив сей факт, не удалялся, а, напротив, приближался к мамашке и ее дитю, но для начала на деликатное расстояние, чтоб не слышать внятно их разговора, а если устанавливал, что допустимая норма в полстакашка неразумно преодолена и мамашку несет не в ту степь при рассуждениях о жизни и ее бедной доле, выдвигался на ближние позиции и требовал обтертую куклу покинуть вверенную ему территорию.

Рецензии на книгу « Никто »

Альберт Лиханов

ISBN:978-5-9639-0118-2
Год издания:2010
Издательство:Детство. Отрочество. Юность
Язык:Русский

Роман “Никто” – одно из самых драматичных произведений А.А.Лиханова. Современная “рыночная действительность” перемалывает судьбу паренька из детдома – Коли Топорова, которого бандиты именуют прозвищем Никто.

Лучшая рецензия на книгу

Трагическая жестокая грустная книга. Книга о людях, ставших изначально никому ненужными – никто. Это кличка Николая Топорова (по первым буквам – Ник-То), выпускника интерната, не знавшего никогда родительской любви и заботы. Мать отказалась от него и сдала в интернат (вот как, как так можно, родить ребенка и сдать его в казенное учреждение?! Никогда я, наверное, не пойму таких “людей”. Обречь маленькое беззащитное существо на страдания и унижения, воспитатели обращались с этими детьми понятно как – не считая за людей. Они же “государственные дети”, а значит, ничейные. Вот есть имущество личное, а есть государственное. Какое мы больше бережем? Вот то-то. )

Но это и обобщенное название таких людей, его друзей, “товарищей по несчастью”, с детства познавших самые тяжелые страницы жизни. Они сами никто. И никто о них не заплачет. Никто не вспомнит.

Судьба не балует обычно таких детей. Дорога в жизнь для них неизмеримо тяжелее. Соблазнов больше. А как с ними справиться, если ты даже человеческого отношения к себе никогда не видел? И эти крохи внимания уже воспринимаешь за участие? Как выбрать правильный путь-дорожку? Как найти ориентиры в жизни, если тебе не объяснили, что такое хорошо, а что такое плохо? Вот и Коле (Кольче, как его звали друзья) “повезло”. Повезло выбраться из нищеты, но не повезло с компанией – рэкет, банда, 90-е, Россия. Страшный и жуткий финал, который вполне закономерен, не было у него в той ситуации шанса на спасение.

Последний абзац вообще читаешь со слезами на глазах:

Никто. Ничто. Никогда.
Никто не заплачет о мальчике, брошенном матерью, кроме, может, тети Даши, когда узнает. Да и то не горько – сколько их еще, таких…
Ничто в мире не переменит его смерть.
Никогда не повторится его жизнь.
Как жизнь всякого из нас.
Испугайтесь, люди, своей беспощадности!
Не покидайте, матери, детей…”

4/5, не люблю я такие тяжелые безысходные вещи, хотя жизненно, что есть, то есть.

Прочитано в группе “Клуб поклонников детской литературы”.
Спасибо за совет helenhaid

Трагическая жестокая грустная книга. Книга о людях, ставших изначально никому ненужными – никто. Это кличка Николая Топорова (по первым буквам – Ник-То), выпускника интерната, не знавшего никогда родительской любви и заботы. Мать отказалась от него и сдала в интернат (вот как, как так можно, родить ребенка и сдать его в казенное учреждение?! Никогда я, наверное, не пойму таких “людей”. Обречь маленькое беззащитное существо на страдания и унижения, воспитатели обращались с этими детьми понятно как – не считая за людей. Они же “государственные дети”, а значит, ничейные. Вот есть имущество личное, а есть государственное. Какое мы больше бережем? Вот то-то. )

Но это и обобщенное название таких людей, его друзей, “товарищей по несчастью”, с детства познавших самые тяжелые страницы жизни.… Развернуть

Поделитесь своим мнением об этой книге, напишите рецензию!

Рецензии читателей

У Лиханова все произведения очень душевные и затрагивают непростые детско-взрослые темы, да и прочла у него достаточно произведений, чтобы вынести свой личный вердикт – Лиханова надо читать. Однако его “Никто” меня неприятно удивила.
Никто – Николай Топоров, интернатовец. Произведение рассказывает о его последнем периоде пребывания в специализированном учреждении и первые самостоятельные шаги жизни. Про сирот, детдомовцев я прочла достаточно, а такой темы я не припомню, особенно когда ребенок уходит во взрослую жизнь не при Советской союзе. Кольча не знает, что такое эмпатия и что такое любовь к ближнему, потому что государство само заботится о сиротах, детям не надо думать как и чем жить, надо только выполнять команды взрослых, жить не со временем, а по командам. Всех все устраивает. Но в самостоятельной жизни все по-другому – семейные сверстники сторонятся, подначивают мальчишку, да и сам Колька не задумывается особо о завтрашнем дне. Только тоскливо быть одному. Когда в жизни подростка появляется Валентин, хозяин, такой же как Никто, но который является ярким примером того, кем можно стать, то у паренька “сносит крышу”. Мальчик понимает, что такое привязанность, узнает, что такое первая любовь. “Мы с тобой одной крови”, – сказал Валентин Кольче и только со временем стала понятна фраза.
“Никто” – интересная книга, но к середине у меня возникло ощущение, будто читаю я наброски Эдуарда Тополя или российского графомана, рассказывающего о блатных понятиях и подпольном мире, о котором мирные граждане и не знают. Чего-то не хватило, что-то было лишнее, а финал, конечно, при таком сюжете очень закономерный.

У Лиханова все произведения очень душевные и затрагивают непростые детско-взрослые темы, да и прочла у него достаточно произведений, чтобы вынести свой личный вердикт – Лиханова надо читать. Однако его “Никто” меня неприятно удивила.
Никто – Николай Топоров, интернатовец. Произведение рассказывает о его последнем периоде пребывания в специализированном учреждении и первые самостоятельные шаги жизни. Про сирот, детдомовцев я прочла достаточно, а такой темы я не припомню, особенно когда ребенок уходит во взрослую жизнь не при Советской союзе. Кольча не знает, что такое эмпатия и что такое любовь к ближнему, потому что государство само заботится о сиротах, детям не надо думать как и чем жить, надо только выполнять команды взрослых, жить не со временем, а по командам. Всех все устраивает. Но… Развернуть

В детстве мне подарили сборник автора. Кое-что было прочитано, но не оценено по достоинству. И только сейчас, вновь добралась до прекрасного автора и буду читать ещё.

Интернат. Брошенные дети. Есть и сироты при живых родителях. Что они видят? Кем станут? Какое будущее ждёт этих недолюбленных детей? Оборваны ниточки, связывающие детей и родителей.
Кольча описан, как самый смышлённый, серьёзный парнишка. Он не помнит, как и почему попал в интернат, кто его родители.
Коля решил пойти в ПТУ, получить профессию, идти работать. Совершенно случайно знакомится с Валентином. И пошло-поехало. Закрутилось-завертелось.
Ох, уж, эти лихие 90-е!
Понимал ли он изначально, чем занимаются его новые знакомые? Может, не сразу, но понял. Но эмоций, практически не было. Ни сострадания, ни сожаления не возникало. Даже руки не тряслись, когда Антон хрипел на заднем сидении.

Представляю, как все ходили в джинсовке, а дет.домовские, вообще, были в восторге от обновок!

Конец меня поразил! Сердце долго бешено колотилось. Почему? Почему так?! А как по-другому!? Это же 90-е! Сколько загубленных судеб, пропавших без вести людей.

В детстве мне подарили сборник автора. Кое-что было прочитано, но не оценено по достоинству. И только сейчас, вновь добралась до прекрасного автора и буду читать ещё.

Интернат. Брошенные дети. Есть и сироты при живых родителях. Что они видят? Кем станут? Какое будущее ждёт этих недолюбленных детей? Оборваны ниточки, связывающие детей и родителей.
Кольча описан, как самый смышлённый, серьёзный парнишка. Он не помнит, как и почему попал в интернат, кто его родители.
Коля решил пойти в ПТУ, получить профессию, идти работать. Совершенно случайно знакомится с Валентином. И пошло-поехало. Закрутилось-завертелось.
Ох, уж, эти лихие 90-е!
Понимал ли он изначально, чем занимаются его новые знакомые? Может, не сразу, но понял. Но эмоций, практически не было. Ни сострадания, ни сожаления не… Развернуть

Очень грустный и тяжелый роман о хорошем человечке с глубокими мыслями и правильными поступками, но которого просто поглотила современная жизнь, не дав исполниться его сокровенным мечтам. “У каждого человека две нити-от родителей и от собственных детей. И если одна нить оборвана, его держит другая, пусть даже если протягивается она от слабого, маленького и бессильного. Это кажется, что от бессильного. На самом деле сын или дочь -великая сила.” Первой ниточки его лишила мать, а вторую не смог пртянуть он-мальчик по имени НИКТО,

Это действительно драматичное произведение, однако без слезливого драматизирования, зашкаливающей наивности и излишнего пафоса, как часто бывает у Лиханова. Именно поэтому странно было увидеть его в серии «Любимые книги девочек». Хотя бы потому, что перед читателем предстаёт глубокая литература, поднимающая ряд вечных, а потому актуальных проблем.
Проблема детдомовских детей.
Главный герой НИКолай ТОпоров – сокращённо НИК ТО – по большему счёту действительно оказался никем:
• ни для родителей, которые его бросили в младенческом возрасте,
• ни для педагогов, которым зачастую элементарно не до него,
• ни для сверстников, которые помочь ему и как-либо поддержать либо не в силах, либо попросту не хотят.
Он как та монетка, которая валялась себе у дороги, не нужная никому, и которую в конце концов подобрал… тот, кто подобрал.
Это не значит, что о нём не заботились. Наоборот, ему попался относительно приличный детдом. С педагогами, которые если и не отдавали сердце воспитанникам, то, по крайней мере, не создавали им дополнительных проблем. Кольча не голодал и не страдал от дедовщины. При желании мог получить образование. Имел право на жильё и все положенные льготы.
Вот только одно НО: не находилось никого, кто помог бы ему сформироваться как личности. Потому, что таких, как он, в детдоме двести пятьдесят человек. Справиться с таким количеством элементарно не под силу ни одному отцу и ни одной матери.
И если любой относительно адекватный родитель всё же в состоянии дать своему ребёнку определённую долю любви, пусть даже на уровне инстинктов, то казённый работник по отношению к чужому ребёнку по большей части равнодушен.
Если родители худо-бедно, но определяют для своих детей какие-то рамки поведения, то детдомовские дети в этом смысле практически безнаказанны. Не отправишь же их в самом деле в колонию только за то, что те курят, начиная с пятого класса. Или за воровство банок с тушёнкой, пусть даже трёхлитровых – ибо с одной стороны неохота связываться с целой группой воришек, с другой – неохота напрочь перекрывать им возможные шансы начать потом относительно нормальную жизнь.
Если родители всё же объясняют своему ребёнку, что у него самого свой ум, а детский коллектив бывает не всегда прав, то в детдоме – круговая порука и коллективная ответственность, что зачастую освобождает от необходимости думать, снимает часть вины и… избавляет от необходимости делать выводы.
Если родители дают какое-никакое, но воспитание, то в детдоме этим вопросом занимаются в лучшем случае казённые работники, убеждающие (с каждым годом менее убедительней) учиться, чтобы потом получать профессию и работать, а в худшем – тот же детский коллектив, делящийся своим, мягко говоря, негативным опытом.
Да и положенные от государства бонусы – отнюдь не панацея. Достаточно вспомнить историю Макарки, не желающего возвращаться в положенную ему по закону квартиру, в которой получил серьёзную психологическую травму. Или Гошмана, умирающего от лейкоза в отсутствии донора, родного ему по крови.
Проблема выбора.
Вероятно, это здорово, когда у тебя неожиданно появляется взрослый друг или старший брат, который всегда помогает и поддерживает, не впадая при этом в покровительственный тон и уважая тебя как равного. А если он прекрасно ориентируется в этой довольно непростой жизни и по-человечески обаятелен… В общем, главного героя понять можно.
Нет, Топоров изначально не планировал ничего предосудительного. Он просто радовался знакам внимания и подаркам, не понимая, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке (банальная вещь), а дьявол прячется в деталях (вещь ещё более банальная).
Но как не согласиться на, казалось бы, нравственно нейтральную работу: чинить машины и развозить людей своего новоявленного «брата» Валентайна по определённым адресам в свободное от учёбы время? Правда, адреса одни и те же, и дело одно и то же – сбор дани. Но Кольча же только возил. А впоследствии – только передавал. Но ведь это было нетрудно – просто передать конверт из рук в руки. А потом эти деньги ему приходилось пересчитывать лично, но ведь пересчёт – вполне нормальный процесс. В дальнейшем Кольчу не очень настораживает необходимость взять инициативу на себя – а что такого? Занимаются примерно тем же инкассаторы.
Как не согласиться на квартиру, куда можно хотя бы приходить ночевать? Из общаги, где тебя недолюбливают. Ну, разумеется, Кольча понимал, что в этой квартире временно, только посторожить, и не перемещался дальше кухни и дивана. Правда, время от времени там появлялись подозрительные чемоданы с подозрительными деньгами – но если Валентайн сказал, что так оно и надо, может, так оно и надо?
Как не сопроводить нового друга и по совместительству нового работодателя в командировку? Правда, там приходится менять эти самые подозрительные деньги на валюту – по своему паспорту. Но валюта – не водка.
Как, наконец, не принять то, что дают? Нет, материальные блага для Кольчи не самоцель, но привыкнув к красивой жизни, очень трудно возвращаться назад – в училище, где так и не овладел нужными знаниями, или в детдом, где его считали крутым.
Нет, конечно, тревожные сигналы поступали постоянно. Это и подозрительная скрытность Валентайна, и намёки его людей на то, что, мол, Кольча – а точнее уже Топорик – не вполне совершеннолетний, посему ненаказуемый, и убийство одного из телохранителей. Будь главный герой более склонен задумываться, он бы их не пропустил и хотя бы испугался. Но он изначально воспринял себя как часть коллектива с разделённой на весь коллектив ответственностью. А затем просто втянулся. Тем более что Валентайн был рядом, говорил множество правильных вроде бы вещей и выступал в роли своеобразного Робин Гуда…
Какова цена такому «робингудству» стало ясно, когда потребовалась реальная помощь: закатив громкий скандал, «благодетель» бесследно исчез. И поди пойми – то ли в самом деле был убит, недооценив уровень интеллекта и преданности своих же людей, то ли устроил своеобразный розыгрыш с целью наказать строптивого подчиненного, а сам вскорости пойдёт подбирать себе нового «наследника», благо детдомовцев для этой цели более чем достаточно.
А вот ценой грехопадения Топорова стала если не утрата им всего человеческого – а мальчик пока ещё не переставал тянуться к большому, чистому настоящему – то, по крайней мере, постепенное усвоение бандитских понятий, приобретение соответствующих замашек, а под конец и понимание: обратной дороги к честной жизни у него нет. Остаётся лишь преданность хозяину. Кстати, хозяин под конец начал обучать Топорова стрелять из снайперской винтовки. Нет, пока ничего серьёзного: всего лишь в лампочку чужой квартиры, затем в корову… Но пойди события по-другому, и, вероятней всего, из неглупого и наделённого сильным нравственным инстинктом Кольчи сформировался бы киллер Топор.
Проблема государства.
Действие происходит в воспетые либералами и проклятые народом 90-е. Когда не только развалилась страна, а жившее в ней население вынуждено было ожесточаться и выживать, но и изменились к худшему моральные ценности как таковые.
Будь система устоявшейся, и из Валентайна с его задатками вполне мог получиться космонавт или генерал. Или актёр. Или педагог. А из Кольчи – вполне себе неплохой рабочий. Или служащий. Или водитель. Или военный. Но при сломе системы и массовом отсутствии элементарного уважения к закону, при отсутствии в обществе нормальной идеологии, согласно которой работать – хорошо, а воровать – плохо, наконец, при потоке всевозможных соблазнов – оба они идут в криминал – один осознанно, другой – нет, потому, что именно там для них реализоваться проще всего. Тем более что воровство тогда процветало почти во всех сферах: от низового бандитизма до печально знаменитой прихватизации, от массового ухода от налогов до фактической продажи детдомовских детей американцам. Причём чем больше человеку удавалось урвать от государства, тем больше он был уверен, что государство ему недодаёт. Отголоски такого подхода, кстати, слышны и сейчас.
Нет, Лиханов не приводит каких-то шокирующих подробностей и не сгущает краски. Но рисует достаточно правдивую картину: разорванная и обескровленная страна как она есть.

Читайте также:  Антон-Горемыка - краткое содержание повести Григоровича (сюжет произведения)

В настоящее время эти проблемы притупились, но полностью не решены. Рецептов решения Лиханов не даёт. Да и не может дать. Он всего лишь пытается убедить оставаться человеком в имеющихся условиях. И не бросать своих детей.

Это действительно драматичное произведение, однако без слезливого драматизирования, зашкаливающей наивности и излишнего пафоса, как часто бывает у Лиханова. Именно поэтому странно было увидеть его в серии «Любимые книги девочек». Хотя бы потому, что перед читателем предстаёт глубокая литература, поднимающая ряд вечных, а потому актуальных проблем.
Проблема детдомовских детей.
Главный герой НИКолай ТОпоров – сокращённо НИК ТО – по большему счёту действительно оказался никем:
• ни для родителей, которые его бросили в младенческом возрасте,
• ни для педагогов, которым зачастую элементарно не до него,
• ни для сверстников, которые помочь ему и как-либо поддержать либо не в силах, либо попросту не хотят.
Он как та монетка, которая валялась себе у дороги, не нужная никому, и которую в конце… Развернуть

Альберт Лиханов: Никто

Здесь есть возможность читать онлайн «Альберт Лиханов: Никто» весь текст электронной книги совершенно бесплатно (целиком полную версию). В некоторых случаях присутствует краткое содержание. Город: М., год выпуска: 2002, категория: Современная проза / на русском языке. Описание произведения, (предисловие) а так же отзывы посетителей доступны на портале. Библиотека «Либ Кат» — LibCat.ru создана для любителей полистать хорошую книжку и предлагает широкий выбор жанров:

Выбрав категорию по душе Вы сможете найти действительно стоящие книги и насладиться погружением в мир воображения, прочувствовать переживания героев или узнать для себя что-то новое, совершить внутреннее открытие. Подробная информация для ознакомления по текущему запросу представлена ниже:

  • 100
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Никто: краткое содержание, описание и аннотация

Предлагаем к чтению аннотацию, описание, краткое содержание или предисловие (зависит от того, что написал сам автор книги «Никто»). Если вы не нашли необходимую информацию о книге — напишите в комментариях, мы постараемся отыскать её.

Альберт Лиханов: другие книги автора

Кто написал Никто? Узнайте фамилию, как зовут автора книги и список всех его произведений по сериям.

Возможность размещать книги на на нашем сайте есть у любого зарегистрированного пользователя. Если Ваша книга была опубликована без Вашего на то согласия, пожалуйста, направьте Вашу жалобу на info@libcat.ru или заполните форму обратной связи.

В течение 24 часов мы закроем доступ к нелегально размещенному контенту.

Никто — читать онлайн бесплатно полную книгу (весь текст) целиком

Ниже представлен текст книги, разбитый по страницам. Система автоматического сохранения места последней прочитанной страницы, позволяет с удобством читать онлайн бесплатно книгу «Никто», без необходимости каждый раз заново искать на чём Вы остановились. Не бойтесь закрыть страницу, как только Вы зайдёте на неё снова — увидите то же место, на котором закончили чтение.

По имени звали его очень редко, да и как тут станешь по имени к каждому обращаться, когда одних вот Колек не меньше чем десятка три во всем интернате из двух-то с половиной сотен живых душ, так что для различения училки да воспитательницы звали их по фамилиям, а меж собой обращаться принято было по кликухам, придуманным, кажется, не кем-то лично, каким-нибудь остроумцем, а, можно сказать, самим существованием. Как-то так выходило, что кличка выговаривалась сама собой, нередко даже самим ее будущим владельцем, порой произносилась в споре о чем-нибудь совершенно постороннем, и кем произносилась, никто потом вспомнить не мог, и были они, их новые имена, самыми разными – от нейтральных, как у него, вполне естественных, до обидных и даже оскорбительных – но это оставим пока в стороне.

Его же кликали Топорик, Топор, а когда сердились, то и Топорищем, хотя это слово означало совсем иное, чем означает топор. Все шло от его фамилии Топоров, а по имени его звали Кольча – ласкательно и уменьшительно сразу.

Светлоглазый, с круглым лицом, в раннем детстве он был одним из стайки головастиков, не просто похожих друг на друга, но абсолютно одинаковых, а потом, с годами, не то чтобы вырвался вперед, а отошел в сторону, пожалуй. Обрел масть – темно-русые, откуда-то шелковистые красивые волосы, которые, если их не состригать безжалостно воспитательскими ножницами, наверное, предназначенными когда-то для стрижки баранов, льются волшебными струями от макушки во все стороны, легкие и пышные, сами по себе составляя в зависть беспородному девчачьему большинству неслыханное богатство.

Еще одна подробность – брови. Казалось бы, и они должны иметь цвет в масть волосам, но по прихоти природы брови у Кольчи были абсолютно черные, ровно насурьмленные, и разлетались от переносицы прямыми стрелками, придавая его лицу решительное выражение.

Широкий нос с широкими же ноздрями и широкие губы завершали Кольчин облик какой-то утвердительностью, определенностью, твердостью. С годами он обогнал сверстников ростом, хоть и был при этом тонок, как прут или лозина, но главное, всегда обгонял остальных каким-то непонятным признанием, никоим образом им самим не создаваемым.

Причиной признанию были два качества – вот этот самый решительный вид и неспешность заключений.

Среди этих неспешностей были явные, когда требовалось вынести свое суждение о ком-то или о чем-то. Но были и тайные.

На глазах у него время от времени происходили странные сцены, на которые он взирал в разные годы своей жизни по-разному. Пока был мал и не больно смышлен, он независимо от себя почему-то волновался, подрастая же, волнение это как будто заталкивал вглубь себя, сам же усмехался снисходительно, выражая презрение всем своим видом, но непонятно для самого себя всегда помалкивал.

А сцены эти были такие. Вдруг во дворе интерната появлялась женщина и начинала, обращаясь к тем, кто тут оказывался, охотнее же все-таки не к взрослым почему-то, а к детям, просить, чтобы ей позвали Нюру такую-то или Васю такого-то. Заторможенный интернатовский народ начинал вслух соображать, о ком же конкретно идет речь, впрочем, чаще всего замедленность эта объяснялась тем, что имена в интернате слегка подзабывались, уступая, как было сказано, место кличкам, и требовался ресурс времени, чтобы определить искомую фигуру. Наконец, ее высчитывали, будто решали задачку, и за званым или званой устремлялся гонец, и чаще всего не один; бывало, что в погоне, оттирая друг дружку, обгоняя, ставя подножки, гонцы забывали свою задачу, затормаживая или даже останавливаясь вовсе и обмениваясь тумаками, и тогда оставшиеся в ожидании начинали им орать, чтобы те вспомнили, зачем они вызывались бежать.

И вот во двор выбегал пацан или девчонка, которую звала женщина. Выход этот взирала уже, как правило, целая толпа – к тому времени, пока вычисляли, к кому пришли, скачки гонцов и, главное, сам факт появления постороннего человека выводил на улицу немалую часть интернатовского люда, среди которого возвышались и взрослые фигуры – учительница, воспитательница, а то и сам директор Георгий Иванович.

Высокий и тощий, вершитель судеб, генеральный прокурор и верховный судья, начальник и милостивец, человек всегда и во все вмешивающийся, он тем не менее в таких вот положениях никогда не торопился. Выходил, стоял среди ребят, сходил с тропки, сдвигался в тень и там все ждал, когда найдут того, кого ищет женщина. Наконец вызываемая фигура являлась. Женщину признавала, ясное дело, издали или даже вовсе еще не видя, и вот тут бывало по-всякому.

Никто – краткое содержание книги Лиханова (сюжет произведения)

  • ЖАНРЫ 359
  • АВТОРЫ 256 281
  • КНИГИ 587 057
  • СЕРИИ 21 815
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 544 015

По имени звали его очень редко, да и как тут станешь по имени к каждому обращаться, когда одних вот Колек не меньше чем десятка три во всем интернате из двух-то с половиной сотен живых душ, так что для различения училки да воспитательницы звали их по фамилиям, а меж собой обращаться принято было по кликухам, придуманным, кажется, не кем-то лично, каким-нибудь остроумцем, а, можно сказать, самим существованием. Как-то так выходило, что кличка выговаривалась сама собой, нередко даже самим ее будущим владельцем, порой произносилась в споре о чем-нибудь совершенно постороннем, и кем произносилась, никто потом вспомнить не мог, и были они, их новые имена, самыми разными – от нейтральных, как у него, вполне естественных, до обидных и даже оскорбительных – но это оставим пока в стороне.

Его же кликали Топорик, Топор, а когда сердились, то и Топорищем, хотя это слово означало совсем иное, чем означает топор. Все шло от его фамилии Топоров, а по имени его звали Кольча – ласкательно и уменьшительно сразу.

Светлоглазый, с круглым лицом, в раннем детстве он был одним из стайки головастиков, не просто похожих друг на друга, но абсолютно одинаковых, а потом, с годами, не то чтобы вырвался вперед, а отошел в сторону, пожалуй. Обрел масть – темно-русые, откуда-то шелковистые красивые волосы, которые, если их не состригать безжалостно воспитательскими ножницами, наверное, предназначенными когда-то для стрижки баранов, льются волшебными струями от макушки во все стороны, легкие и пышные, сами по себе составляя в зависть беспородному девчачьему большинству неслыханное богатство.

Еще одна подробность – брови. Казалось бы, и они должны иметь цвет в масть волосам, но по прихоти природы брови у Кольчи были абсолютно черные, ровно насурьмленные, и разлетались от переносицы прямыми стрелками, придавая его лицу решительное выражение.

Широкий нос с широкими же ноздрями и широкие губы завершали Кольчин облик какой-то утвердительностью, определенностью, твердостью. С годами он обогнал сверстников ростом, хоть и был при этом тонок, как прут или лозина, но главное, всегда обгонял остальных каким-то непонятным признанием, никоим образом им самим не создаваемым.

Причиной признанию были два качества – вот этот самый решительный вид и неспешность заключений.

Среди этих неспешностей были явные, когда требовалось вынести свое суждение о ком-то или о чем-то. Но были и тайные.

На глазах у него время от времени происходили странные сцены, на которые он взирал в разные годы своей жизни по-разному. Пока был мал и не больно смышлен, он независимо от себя почему-то волновался, подрастая же, волнение это как будто заталкивал вглубь себя, сам же усмехался снисходительно, выражая презрение всем своим видом, но непонятно для самого себя всегда помалкивал.

Читайте также:  Хорошим людям - доброе утро! - краткое содержание рассказа Железникова (сюжет произведения)

А сцены эти были такие. Вдруг во дворе интерната появлялась женщина и начинала, обращаясь к тем, кто тут оказывался, охотнее же все-таки не к взрослым почему-то, а к детям, просить, чтобы ей позвали Нюру такую-то или Васю такого-то. Заторможенный интернатовский народ начинал вслух соображать, о ком же конкретно идет речь, впрочем, чаще всего замедленность эта объяснялась тем, что имена в интернате слегка подзабывались, уступая, как было сказано, место кличкам, и требовался ресурс времени, чтобы определить искомую фигуру. Наконец, ее высчитывали, будто решали задачку, и за званым или званой устремлялся гонец, и чаще всего не один; бывало, что в погоне, оттирая друг дружку, обгоняя, ставя подножки, гонцы забывали свою задачу, затормаживая или даже останавливаясь вовсе и обмениваясь тумаками, и тогда оставшиеся в ожидании начинали им орать, чтобы те вспомнили, зачем они вызывались бежать.

И вот во двор выбегал пацан или девчонка, которую звала женщина. Выход этот взирала уже, как правило, целая толпа – к тому времени, пока вычисляли, к кому пришли, скачки гонцов и, главное, сам факт появления постороннего человека выводил на улицу немалую часть интернатовского люда, среди которого возвышались и взрослые фигуры – учительница, воспитательница, а то и сам директор Георгий Иванович.

Высокий и тощий, вершитель судеб, генеральный прокурор и верховный судья, начальник и милостивец, человек всегда и во все вмешивающийся, он тем не менее в таких вот положениях никогда не торопился. Выходил, стоял среди ребят, сходил с тропки, сдвигался в тень и там все ждал, когда найдут того, кого ищет женщина. Наконец вызываемая фигура являлась. Женщину признавала, ясное дело, издали или даже вовсе еще не видя, и вот тут бывало по-всякому.

Чаще всего, если это была девчонка, она бежала к этой Женщине. Маленькие девчонки ревели при этом, и тогда народ, не задерживаясь, расходился. Девчонки постарше могли идти не спеша, на одеревеневших ходулях, лицо покрывалось рваными алыми пятнами, народ снова разбредался, но не так поспешно. Мальчишки постарше приближались нерешительно, и было ясно, что они боятся, как бы остальные не разглядели их слабины.

Странное дело, ни одна из женщин, приходивших в интернат, не запомнилась Кольче. И фигурами, и лицами, и одеждой, и даже родом они все походили одна на другую, будто были скроены, сшиты одной рукой. Этакие одинаковые поношенные куклы. На них мог быть платок или берет, они могли быть простоволосы, но это не обманывало проницательный взгляд. Лица стерты и невыразительно круглы, ноги коротки и некрасиво обуты, руки недлинны, а сами тела будто обрезаны – этакие обрубыши.

Это были матери, когда-то родившие сдержанно идущих к ним или опрометью бегущих детей. Детей, которые им больше не принадлежали, и потому, наверное, наблюдавшие интернатовцы женщин этих матерями не называли, а называли мамашками.

Давно прошли времена, когда врали про своих родителей, выдумывая им красивые беды. Мол, отец сидит в тюрьме, потому что защищался от бандитов и одного убил. Или, дескать, родители погибли в автокатастрофе. Нынче правда не украшалась, наоборот, по новой неписаной моде дети старались ее подчернить. Не раз Кольча слышал, как вполне хладнокровно какая-нибудь интернатовская девчонка, сама слывущая недотрогой, называет свою мамашку проституткой. Он поражался, когда обнаруживал эту проститутку во дворе: такая же, как все остальные, – плосколицая, коротконогая и короткорукая кукла в обтертом плаще – кому она нужна. Он представлял себе проституток совсем другими.

Кольча знал, как и знали все остальные: бывшие матери приходят сюда со страхом. Некоторые для храбрости принимали полстакашка, и это было видно на расстоянии не одним детям, но и взрослым, особенно Георгию Ивановичу, и он, бдительным оком установив сей факт, не удалялся, а, напротив, приближался к мамашке и ее дитю, но для начала на деликатное расстояние, чтоб не слышать внятно их разговора, а если устанавливал, что допустимая норма в полстакашка неразумно преодолена и мамашку несет не в ту степь при рассуждениях о жизни и ее бедной доле, выдвигался на ближние позиции и требовал обтертую куклу покинуть вверенную ему территорию.

Пару раз Кольча вместе со всеми бывал свидетелем громких скандалов на эту тему, но чаще всего одинаковые куклы одинаково тихо исчезали, чтобы появиться через полгода, через год или вовсе не появиться.

Зачем они являлись вообще? Чтобы отдать своему дитю шоколадку и полистироловую игрушку – какого-нибудь крохотного медвежонка? Чтобы все в интернате узнали, какая у тебя мать?

А несколько раз, то ли по причине редких посещений, то ли из-за пропитой памяти, а может, по иным, неведомым первому взгляду причинам мамашки просили позвать своего сынка или доченьку у ребячьего кружка, в котором и были эти сынок и доченька, не узнавая их. На фиг нужны такие мамашки?

Впрочем, тоже пару раз, не более того, Кольча видел, как безликий обрубок менялся, превращался в человека.

Альберт Лиханов – Никто

Альберт Лиханов – Никто краткое содержание

Никто читать онлайн бесплатно

По имени звали его очень редко, да и как тут станешь по имени к каждому обращаться, когда одних вот Колек не меньше чем десятка три во всем интернате из двух-то с половиной сотен живых душ, так что для различения училки да воспитательницы звали их по фамилиям, а меж собой обращаться принято было по кликухам, придуманным, кажется, не кем-то лично, каким-нибудь остроумцем, а, можно сказать, самим существованием. Как-то так выходило, что кличка выговаривалась сама собой, нередко даже самим ее будущим владельцем, порой произносилась в споре о чем-нибудь совершенно постороннем, и кем произносилась, никто потом вспомнить не мог, и были они, их новые имена, самыми разными – от нейтральных, как у него, вполне естественных, до обидных и даже оскорбительных – но это оставим пока в стороне.

Его же кликали Топорик, Топор, а когда сердились, то и Топорищем, хотя это слово означало совсем иное, чем означает топор. Все шло от его фамилии Топоров, а по имени его звали Кольча – ласкательно и уменьшительно сразу.

Светлоглазый, с круглым лицом, в раннем детстве он был одним из стайки головастиков, не просто похожих друг на друга, но абсолютно одинаковых, а потом, с годами, не то чтобы вырвался вперед, а отошел в сторону, пожалуй. Обрел масть – темно-русые, откуда-то шелковистые красивые волосы, которые, если их не состригать безжалостно воспитательскими ножницами, наверное, предназначенными когда-то для стрижки баранов, льются волшебными струями от макушки во все стороны, легкие и пышные, сами по себе составляя в зависть беспородному девчачьему большинству неслыханное богатство.

Еще одна подробность – брови. Казалось бы, и они должны иметь цвет в масть волосам, но по прихоти природы брови у Кольчи были абсолютно черные, ровно насурьмленные, и разлетались от переносицы прямыми стрелками, придавая его лицу решительное выражение.

Широкий нос с широкими же ноздрями и широкие губы завершали Кольчин облик какой-то утвердительностью, определенностью, твердостью. С годами он обогнал сверстников ростом, хоть и был при этом тонок, как прут или лозина, но главное, всегда обгонял остальных каким-то непонятным признанием, никоим образом им самим не создаваемым.

Причиной признанию были два качества – вот этот самый решительный вид и неспешность заключений.

Среди этих неспешностей были явные, когда требовалось вынести свое суждение о ком-то или о чем-то. Но были и тайные.

На глазах у него время от времени происходили странные сцены, на которые он взирал в разные годы своей жизни по-разному. Пока был мал и не больно смышлен, он независимо от себя почему-то волновался, подрастая же, волнение это как будто заталкивал вглубь себя, сам же усмехался снисходительно, выражая презрение всем своим видом, но непонятно для самого себя всегда помалкивал.

А сцены эти были такие. Вдруг во дворе интерната появлялась женщина и начинала, обращаясь к тем, кто тут оказывался, охотнее же все-таки не к взрослым почему-то, а к детям, просить, чтобы ей позвали Нюру такую-то или Васю такого-то. Заторможенный интернатовский народ начинал вслух соображать, о ком же конкретно идет речь, впрочем, чаще всего замедленность эта объяснялась тем, что имена в интернате слегка подзабывались, уступая, как было сказано, место кличкам, и требовался ресурс времени, чтобы определить искомую фигуру. Наконец, ее высчитывали, будто решали задачку, и за званым или званой устремлялся гонец, и чаще всего не один; бывало, что в погоне, оттирая друг дружку, обгоняя, ставя подножки, гонцы забывали свою задачу, затормаживая или даже останавливаясь вовсе и обмениваясь тумаками, и тогда оставшиеся в ожидании начинали им орать, чтобы те вспомнили, зачем они вызывались бежать.

И вот во двор выбегал пацан или девчонка, которую звала женщина. Выход этот взирала уже, как правило, целая толпа – к тому времени, пока вычисляли, к кому пришли, скачки гонцов и, главное, сам факт появления постороннего человека выводил на улицу немалую часть интернатовского люда, среди которого возвышались и взрослые фигуры – учительница, воспитательница, а то и сам директор Георгий Иванович.

Высокий и тощий, вершитель судеб, генеральный прокурор и верховный судья, начальник и милостивец, человек всегда и во все вмешивающийся, он тем не менее в таких вот положениях никогда не торопился. Выходил, стоял среди ребят, сходил с тропки, сдвигался в тень и там все ждал, когда найдут того, кого ищет женщина. Наконец вызываемая фигура являлась. Женщину признавала, ясное дело, издали или даже вовсе еще не видя, и вот тут бывало по-всякому.

Чаще всего, если это была девчонка, она бежала к этой Женщине. Маленькие девчонки ревели при этом, и тогда народ, не задерживаясь, расходился. Девчонки постарше могли идти не спеша, на одеревеневших ходулях, лицо покрывалось рваными алыми пятнами, народ снова разбредался, но не так поспешно. Мальчишки постарше приближались нерешительно, и было ясно, что они боятся, как бы остальные не разглядели их слабины.

Странное дело, ни одна из женщин, приходивших в интернат, не запомнилась Кольче. И фигурами, и лицами, и одеждой, и даже родом они все походили одна на другую, будто были скроены, сшиты одной рукой. Этакие одинаковые поношенные куклы. На них мог быть платок или берет, они могли быть простоволосы, но это не обманывало проницательный взгляд. Лица стерты и невыразительно круглы, ноги коротки и некрасиво обуты, руки недлинны, а сами тела будто обрезаны – этакие обрубыши.

Это были матери, когда-то родившие сдержанно идущих к ним или опрометью бегущих детей. Детей, которые им больше не принадлежали, и потому, наверное, наблюдавшие интернатовцы женщин этих матерями не называли, а называли мамашками.

Давно прошли времена, когда врали про своих родителей, выдумывая им красивые беды. Мол, отец сидит в тюрьме, потому что защищался от бандитов и одного убил. Или, дескать, родители погибли в автокатастрофе. Нынче правда не украшалась, наоборот, по новой неписаной моде дети старались ее подчернить. Не раз Кольча слышал, как вполне хладнокровно какая-нибудь интернатовская девчонка, сама слывущая недотрогой, называет свою мамашку проституткой. Он поражался, когда обнаруживал эту проститутку во дворе: такая же, как все остальные, – плосколицая, коротконогая и короткорукая кукла в обтертом плаще – кому она нужна. Он представлял себе проституток совсем другими.

Кольча знал, как и знали все остальные: бывшие матери приходят сюда со страхом. Некоторые для храбрости принимали полстакашка, и это было видно на расстоянии не одним детям, но и взрослым, особенно Георгию Ивановичу, и он, бдительным оком установив сей факт, не удалялся, а, напротив, приближался к мамашке и ее дитю, но для начала на деликатное расстояние, чтоб не слышать внятно их разговора, а если устанавливал, что допустимая норма в полстакашка неразумно преодолена и мамашку несет не в ту степь при рассуждениях о жизни и ее бедной доле, выдвигался на ближние позиции и требовал обтертую куклу покинуть вверенную ему территорию.

Пару раз Кольча вместе со всеми бывал свидетелем громких скандалов на эту тему, но чаще всего одинаковые куклы одинаково тихо исчезали, чтобы появиться через полгода, через год или вовсе не появиться.

Зачем они являлись вообще? Чтобы отдать своему дитю шоколадку и полистироловую игрушку – какого-нибудь крохотного медвежонка? Чтобы все в интернате узнали, какая у тебя мать?

А несколько раз, то ли по причине редких посещений, то ли из-за пропитой памяти, а может, по иным, неведомым первому взгляду причинам мамашки просили позвать своего сынка или доченьку у ребячьего кружка, в котором и были эти сынок и доченька, не узнавая их. На фиг нужны такие мамашки?

Впрочем, тоже пару раз, не более того, Кольча видел, как безликий обрубок менялся, превращался в человека.

Это выглядело странно, во многом непонятно, потому как невидимо, по крайней мере им, детям, и происходило главным образом где-то на стороне. Оба раза матери эти сидели в колонии за какие-то незримые отсюда дела, приходили обтрепанные, похуже остальных, но трезвые и, обняв своих дитяток, просились в кабинет к Георгию Ивановичу. Тот не отказывал, они удалялись. Выходя от него, женщины казались просветленными, появлялись вновь и вновь, сразу направляясь в директорский кабинет, и, наконец, по интернату, точно сквозняк, проносилась весть: такая-то мамашка снова стала матерью, восстановила свои родительские права, а такая-то и вообще их не теряла, но после колонии потребовалось время, чтобы устроиться на работу, и она забирала своего ребенка.

В первый раз, помнится, им был шестилетний пацан, еще не заслуживший даже клички. К младшим до определенного возраста, когда человек может чем-то отличиться, до времени получения заслуг, обращаются одинаково обезличенно: «Эй, пацан!» – и этого бывает достаточно. К белобрысому маленькому пацану, одному из немногих, а потому одинаковому, вернулась мать. А потом счастливицей оказалась девочка по кличке Мусля. Была она черноголова и черноброва, походила на цыганку, но оказалась не то татаркой, не то башкиркой, кто-то, может она сама, сказал, что она мусульманка, и это слово, непривычное для интерната, странно трансформируясь, обратилось в кличку.

Ссылка на основную публикацию