Медведь – краткое содержание повесть Фолкнера (сюжет произведения)

Шум и ярость

«Жизнь — повесть, рассказанная кретином, полная шума и ярости, но лишённая смысла». Пересказывать эту повесть иначе, нежели она была рассказана первоначально, означает пытаться поведать совсем другую историю, разве что действующие в ней люди будут носить те же имена, их будут связывать те же кровные узы, они станут участниками событий, сходных со случившимися в жизни тех, первых; событий не тех же самых, но лишь в чем-то сходных, ибо что делает событие событием, как не рассказ о нем? Не может ли любой пустяк являть собой столько событий, сколько раз по-разному рассказано о нем? И что это, в конце концов, за событие, о котором никем не рассказано и о котором соответственно никому не ведомо?

Семейство Компсонов принадлежало к числу старейших и в своё время наиболее влиятельных в Джефферсоне и его округе. У Джейсона Компсона и его жены Кэролайн, в девичестве Бэском, было четверо детей: Квентин, Кэндейси (все, кроме матери, звали её Кэдди), Джейсон и Мори. Младший уродился дурачком, и когда — ему было лет пять — стало окончательно ясно, что на всю жизнь он останется бессмысленным младенцем, в отчаянной попытке обмануть судьбу ему переменили имя на Бенджамин, Бенджи.

Самым ранним ярким воспоминанием в жизни детей было то, как в день смерти бабушки (они не знали, что она умерла, и вообще слабо представляли себе, что такое смерть) их послали играть подальше от дома, на ручей. Там Квентин и Кэдди принялись брызгаться, Кэдди промочила платье и перемазала штанишки, и Джейсон грозился наябедничать родителям, а Бенджи, тогда ещё Мори, плакал оттого, что ему казалось, что Кэдди — единственному близкому ему существу — будет плохо. Когда они пришли домой, их стали спроваживать на детскую половину, поэтому они решили, что у родителей гости, и Кэдди полезла на дерево, чтобы заглянуть в гостиную, а братья и негритянские дети смотрели снизу на неё и на её замаранные штанишки.

Бенджи находился на попечении негритят, детей, а потом и внуков Дилси, бессменной служанки Компсонов, но по-настоящему любила и умела успокоить его только Кэдди. По мере того как Кэдди взрослела, постепенно из маленькой девочки превращаясь в женщину, Бенджи все чаще плакал. Ему не понравилось, к примеру, когда Кэдди стала пользоваться духами и от неё стало по-новому пахнуть. Во весь голос он заголосил и наткнувшись как-то раз на Кэдди, когда та обнималась с парнем в гамаке.

Раннее взросление сестры и её романы тревожили и Квентина. Но когда он попытался было предостеречь, вразумить её, у него это вышло весьма неубедительно. Кэдди же отвечала со спокойным твёрдым сознанием собственной правоты. Прошло немного времени, и Кэдди всерьёз сошлась с неким Долтоном Эймсом. Поняв, что беременна, она стала срочно подыскивать мужа, и тут как раз подвернулся Герберт Хед. Молодой банкир и красавец, как нельзя лучше пришедшийся ко двору миссис Компсон, у Квентина он вызвал глубокое омерзение, тем более что Квентин, учась в Гарварде, узнал историю об исключении Герберта из студенческого клуба за шулерство. Он умолял Кэдди не выходить за этого прохвоста, но та отвечала, что непременно должна выйти за кого-нибудь.

После свадьбы, узнав всю правду, Герберт отказался от Кэдди; та сбежала из дома. Миссис Компсон считала себя и семью бесповоротно опозоренными. Джейсон же младший только обозлился на Кэдди в уверенности, что она лишила его места, которое Герберт обещал ему в своём банке. Мистер Компсон, питавший склонность к глубоким раздумьям и парадоксальным умозаключениям, а также к виски, отнёсся ко всему философически — в разговорах с Квентином он повторял, что девственность не есть нечто сущее, что она как смерть — перемена, ощутимая лишь для других, и, таким образом, не что иное, как выдумка мужчин. Но Квентина это не утешало: то он думал, что лучше бы ему самому было совершить кровосмесительство, то бывал почти уверен, что он его и совершил. В его сознании, одержимом мыслями о сестре и о Долтоне Эймсе (которого он имел возможность убить, когда, обо всем узнав от Кэдди, попытался с ним поговорить и тот в ответ на угрозы спокойно протянул Квентину пистолет), образ Кэдди навязчиво сливался с сестричкой-смертью святого Франциска.

В это время как раз подходил к концу первый год Квентина в Гарвардском университете, куда его послали на деньги, вырученные от продажи гольф-клубу примыкавшего к дому Компсонов выгона. Утром второго июня 1910 г. (этим днём датируется один из четырёх «рассказов» романа) он проснулся с твёрдым намерением совершить наконец давно задуманное, побрился, надел лучший костюм и пошёл к трамвайной остановке, по пути купив два утюга. Чудаковатому негру по прозвищу Дьякон Квентин передал письмо для Шрива, своего соседа по комнате (письмо отцу он отправил заранее), а потом сел в трамвай, идущий за город, к реке. Тут с Квентином вышло небольшое приключение из-за прибившейся к нему маленькой итальянской девочки, которую он угостил булочкой: её брат обвинил Квентина в похищении, его арестовали, но быстро отпустили, и он присоединился к компании студентов — они давали показания в его пользу, — выбравшихся на автомобиле на пикник. С одним из них — самоуверенным богатым малым, красавчиком бабником — Квентин неожиданно для себя подрался, когда тот принялся рассказывать, как лихо он обходится с девчонками. Чтобы сменить испачканную кровью одежду, Квентин возвратился домой, переоделся и снова вышел. В последний раз.

Года через два после самоубийства Квентина умер мистер Компсон — умер не от виски, как ошибочно полагали миссис Компсон и Джейсон, ибо от виски не умирают — умирают от жизни. Миссис Компсон поклялась, что её внучка, Квентина, не будет знать даже имени матери, навеки опозоренного. Бенджи, когда он повзрослел — только телом, так как душою и разумом он оставался младенцем, — пришлось оскопить после нападения на проходившую мимо компсоновского дома школьницу. Джейсон поговаривал об отправке брата в сумасшедший дом, но против этого решительно возражала миссис Компсон, твердившая о необходимости нести свой крест, но при этом старавшаяся видеть и слышать Бенджи как можно реже.

В Джейсоне миссис Компсон видела единственную свою опору и отраду, говорила, что он один из её детей уродился не в Компсонов с их заражённой безумием и гибелью кровью, а в Бэскомов. Ещё в детстве Джейсон проявлял здоровую тягу к деньгам — клеил на продажу воздушных змеев. Он работал приказчиком в городской лавке, но основной статьёй дохода для него была не служба, а горячо ненавидимая — за неполученное место в банке жениха её матери — племянница.

Несмотря на запрет миссис Компсон, Кэдди как-то появилась в Джефферсоне и предложила Джейсону денег за то, чтобы он показал ей Квентину. Джейсон согласился, но обратил все в жестокое издевательство — мать видела дочь лишь одно мгновение в окне экипажа, в котором Джейсон на бешеной скорости промчался мимо неё. Позже Кэдди стала писать Квентине письма и слать деньги — двести долларов каждый месяц. Племяннице Джейсон иногда уделял какие-то крохи, остаток обналичивал и клал себе в карман, а матери своей приносил поддельные чеки, каковые та рвала в патетическом негодовании и посему пребывала в уверенности, что они с Джейсоном не берут у Кэдди ни гроша.

Вот и шестого апреля 1928 г. — к этому дню, пятнице Страстной недели, приурочен другой «рассказ» — пришли письмо и чек от Кэдди. Письмо Джейсон уничтожил, а Квентине выдал десятку. Потом он занялся повседневными своими делами — помогал спустя рукава в лавке, бегал на телеграф справиться о биржевых ценах на хлопок и дать указания маклерам — и был всецело ими поглощён, как вдруг мимо него в «форде» промчалась Квентина с парнем, в котором Джейсон признал артиста из приехавшего в тот день в город цирка. Он пустился в погоню, но снова увидел парочку, только когда та, бросив машину на обочине, углубилась в лес. В лесу Джейсон их не обнаружил и ни с чем возвратился домой.

День у него положительно не удался: биржевая игра принесла большие убытки, а ещё эта неудачная погоня. Сначала Джейсон сорвал зло на внуке Дилси, смотревшем за Бенджи, — тому очень хотелось в цирк, но денег на билет не было; на глазах Ластера Джейсон сжёг две имевшиеся у него контрамарки. За ужином наступил черёд Квентины и миссис Компсон.

На следующий день, с «рассказа» о котором и начинается роман, Бенджи исполнялось тридцать три. Как и у всех детей, у него в этот день был торт со свечами. Перед этим они с Ластером гуляли у поля для гольфа, устроенного на бывшем комлсоновском выгоне, — сюда Бенджи всегда непреодолимо тянуло, но всякий раз такие прогулки оканчивались слезами, и все из-за того, что игроки то и дело, подзывая мальчика на побегушках, кричали: «Кэдди». Вой Бенджи Ластеру надоел, и он повёл его в сад, где они спугнули Квентину и Джека, её приятеля из цирка.

С этим-то самым Джеком Квентина и сбежала в ночь с субботы на воскресенье, прихватив три тысячи долларов, которые по праву считала своими, так как знала, что Джейсон скопил их, долгие годы обворовывая её. Шериф в ответ на заявление Джейсона о побеге и ограблении заявил, что они с матерью своим обращением сами вынудили Квентину бежать, что же до пропавшей суммы, то у шерифа относительно того, что это за деньги, имелись определённые подозрения. Джейсону ничего не оставалось, кроме как самому отправиться в соседний Моттсон, где теперь выступал цирк, но там он получил только несколько оплеух и суровую отповедь хозяина труппы в том смысле, что беглецов прелюбодеев Джейсон может искать где угодно ещё, среди же его артистов таких больше нет.

Пока Джейсон безрезультатно мотался в Моттсон и обратно, чернокожая прислуга успела вернуться с пасхальной службы, и Ластер выпросил разрешения на шарабане свозить Бенджи на кладбище. Ехали они хорошо, пока на центральной площади Ластер не стал объезжать памятник солдату Конфедерации справа, тогда как с другими Бенджи всегда объезжал его с левой стороны. Бенджи отчаянно заголосил, и старая кляча чуть было не понесла, но тут, откуда ни возьмись, оказавшийся на площади Джейсон выправил положение. Бенджи замолк, ибо и идиоту по душе, когда все на своём назначенном месте.

Город, Фолкнер Уильям

Краткое содержание, краткий пересказ

Краткое содержание романа

Минуло лет десять с тех пор, как Флем Сноупс с женой и младенцем прибыл в Джефферсон и водворился за стойкой ресторанчика, половинный пай в котором он выменял у В. К. Рэтлифа на треть заброшенной усадьбы Старого Француза. Скоро он был уже единоличным владельцем этого заведения, а еще какое-то время спустя оставил ресторан и занял доселе не существовавший пост смотрителя городской электростанции.

На этой должности он быстро изыскал дополнительный, помимо пристойного жалованья, способ обогащения: Флему бросилось в глаза обилие увесистых медных деталей, прикрепленных или разбросанных тут и там; их он стал сбывать куда-то на сторону — сначала, потихоньку, а потом оптом, для чего ему потребовалось привлечь двух негров-кочегаров. Негры помогали Флему, ни о чем не подозревая, но когда ему для своих целей понадобилось натравить помощников друг на друга, те все поняли, сговорились между собой и перетаскали наворованные уже части в бак городской водокачки. Тут как раз нагрянули ревизоры. Флему удалось замять скандал, покрыв недостачу наличными, но бак водокачки еще долгие годы являл собой памятник Сноупсу, или, скорее, не памятник, а след его ноги, знаменовавший, где он был и откуда двинулся дальше.

Место смотрителя электростанции было создано специально для Флема мэром Джефферсона Манфредом де Спейном. Вернувшись с Кубы в чине лейтенанта, с лицом, украшенным шрамом от удара испанского клинка, де Спейн возвестил в городе наступление новых времен; он легко победил на выборах и первое, что сделал, заняв пост мэра, купил гоночную машину, чем нарушил изданный своим предшественником закон, запрещавший в Джефферсоне езду на автомобилях, — просто наплевал на него, хотя легко мог бы отменить.

Встреча и последующий роман Манфреда де Спейна и Юлы Сноупс были уготованы судьбой, они столь бесспорно воплощали собой божественную простоту, безгрешную и безграничную бессмертную страсть, что весь, или почти весь, баптистско-методистский Джефферсон — не имея, впрочем, никаких доказательств предполагаемой связи — с восторгом наблюдал за тем, как они наставляют рога Флему. Иные недоумевали, отчего Флем их не накроет, но он просто не хотел этого делать, извлекая из неверности жены — да и какая такая может быть неверность импотенту — свои выгоды. Должность смотрителя электростанции была не последней.

Проворовавшись на электростанции, Флем несколько лет ничем определенным не занимался, а только, по выражению Рэтлифа, разводил Сноупсов, по его стопам просачивавшихся в Джефферсон. Его место в ресторанчике поначалу занял Эк, но как ненастоящий Сноупс, не способный к стяжательству, он скоро оказался сторожем при нефтеналивном баке, и заведение перешло в руки бывшего учителя из французовой Балки, А. О. Сноупса. Появился было в городе и настоящий учитель Сноупс, но его застукали с четырнадцатилетней, за что обваляли в дегте и перьях и прогнали прочь; от горе-учителя осталось двое сыновей — Байрон и Вергилий.

Одним из немногих, кто не мог спокойно взирать на отношения Юлы и де Спейна, был Гэвин Стивене, молодой городской прокурор. Мысли о том, что на глазах всего Джефферсона выделывает женщина, равных которой не создавала природа, приводили его в смятение, побуждали что-то — что именно, он и сам не знал — предпринять во спасение то ли Юлы, то ли Джефферсона от Юлы и де Спейна. Сестра-близнец Гэвина, Маргарет, советовала брату сначала разобраться, что его беспокоит больше: что Юла не так добродетельна или что она губит свою добродетель именно с де Спейном.

Перед балом, который давал Котильонный клуб, объединявший благородных дам Джефферсона, Гэвину пришла мысль послать бальный букет Юле Сноупс, но Маргарет сказала, что тогда уж надо посылать букеты всем приглашенным дамам. Гэвин так и сделал, а де Спейн, узнав об этом, последовал его примеру, но на дом Маргарет и её брату прислал не одну, а целых две празднично оформленные коробки — в своей Гэвин обнаружил пару бутоньерок, использованным презервативом привязанных к заточенным граблям, с помощью которых его племянник в свое время, когда мэр завел манеру носиться мимо дома прокурора, издевательски при этом сигналя, проколол шины де Спейновой машины. Противостояние двух мужчин получило продолжение на балу: Гэвину — как, возможно, и многим другим — показалось, что де Спейн танцует с Юлой непристойно, и он одернул кавалера; потом во дворе они честно подрались, вернее, мэр просто основательно отделал прокурора.

Летом, когда в суде не было никаких особых дел, прокурор Гэвин Стивене возбудил процесс против акционерной компании и мэра, обвинив их в попустительстве хищениям на электростанции. В день заседания он получил записку от Юлы с указанием ждать её поздно вечером у себя в конторе; когда она пришла, он стал гадать и допытываться у нее, зачем она пришла, кто — Флем Сноупс или Манфред де Спейн — послал её к нему, чего она хочет и чего хочет он сам, и, вконец запутавшись в собственных сомнениях, выставил гостью за дверь. Ее слов о том, что она не любит, когда люди несчастливы, и, мол, коль скоро это легко исправить. — Гэвин услышать не мог или не хотел. Так или иначе, но на следующий день прокурор снял свои обвинения, а по прошествии скорого времени отбыл совершенствовать знания в Гейдельберг.

Перед отъездом он завещал Рэтлифу нести общий джефферсонский крест — Сноупсов — и по мере сил защищать от них город. В Джефферсоне Гэвин Стивене снова появился только через несколько лет, уже в разгар войны, но скоро снова отбыл в Европу офицером тыловых частей. С собой он прихватил Монтгомери Уорда Сноупса, сына А. О., который пошел на войну отнюдь не из патриотических соображений, а желая там осмотреться как следует, пока всех не стали забривать поголовно.

Осмотрелся во Франции Монтгомери Уорд неплохо. Скоро он стал заведовать интендантской лавочкой, и она пользовалась громадной популярностью у американских солдат благодаря тому, что в заднюю комнату он поместил смазливую француженку. Когда война кончилась, изобретательный Сноупс перебрался в Париж, где поставил дело на более широкую ногу. В Джефферсоне, куда он вернулся последним из побывавших в Европе солдат, Монтгомери Уорд открыл фотоателье и поначалу принимал в нем клиентов в наряде монмартрского художника. Но со временем джефферсонцы начали замечать, что уже больше года фотографии в витрине не меняются, а клиентуру составляют преимущественно молодые окрестные фермеры, приходящие сниматься почему-то ближе к ночи. В конце концов в мастерской учинили обыск, и на белый свет был извлечен альбом с похабными парижскими открытками.

Флем Сноупс и не думал избавлять оскандалившегося родственника от тюрьмы; он лишь выкрал из кабинета шерифа вещественные доказательства, а в мастерскую натаскал емкостей с самодельным виски — самогоноварение в глазах нормальных обывателей куда достойнее разврата. Другого одиозного Сноупса, А. О., потратив на то внушительную сумму, Флем также спровадил из Джефферсона — во Французову Балку.

О своем добром имени Флем начал печься с того момента, когда ему, ко всеобщему изумлению, достался пост вице-президента банка Сарториса, ограбленного незадолго до того Байроном Сноупсом, который служил в нем клерком. Тогда де Спейн из своих денег возместил украденное, благодаря чему был избран президентом. Назначение Флема стало с его стороны очередной платой за молчаливое попустительство жене.

Первое начинание Флема на новом месте оказалось неудачным — он захотел было вступить в долю в несноупсовском промысле с ненастоящим Сноупсом, Уоллом (его отец, Эк, погиб при взрыве нефтеналивного бака, и Уоллстрит-Паника, как он тогда звался, еще подростком начал самостоятельно зарабатывать на жизнь), чья лавка процветала исключительно благодаря его трудолюбию и добропорядочности. Уолл отверг предложение родича, а за это ему было отказано в крайне нужном кредите. Выручил Уолла Рэтлиф; он встал на ноги и со временем на паях с Рэтлифом открыл первый в тех краях настоящий супермаркет, хотя слова этого еще и в помине не было.

Дочь Юлы Сноупс, Линда, в первый раз бросилась в глаза Гэвину Стивенсу, когда ей уже исполнилось четырнадцать лет. Она не являла собой копии своей матери, но была столь же лучезарна, неповторима и прекрасна. Гэвина, хоть ему и было основательно за тридцать, неодолимо влекло к этому созданию, и он, решив для себя, что просто намерен формировать ум девочки, чуть не каждый день встречал её после школы, вел в аптеку, где угощал мороженым и кока-колой, развлекал беседами и дарил книжки.

Линда подросла, и у нее появился кавалер помоложе, боксер и автомобилист, который как-то, ворвавшись к Гэвину в кабинет, в кровь разбил ему лицо. Подоспевшая Линда обругала юнца, а Гэвину призналась в любви. После этого случая встречи их стали очень редкими — старый холостяк тревожился за доброе имя девушки, поскольку пошли слухи, что соперник застал его наедине с Линдой и за это избил. Главным своим долгом Гэвин теперь считал спасти Линду от Сноупсов, а значит, надо было попытаться сделать так, чтобы её отправили в один из колледжей на востоке или на севере.

Флем Сноупс был против: во-первых, жена и дочь были для него непременными предметами обстановки дома солидного вице-президента банка; во-вторых, вдали от дома Линда могла без его ведома выйти замуж, а это означало бы для Флема лишиться части наследства отца Юлы, старого Билла Варнера; и наконец, не зависящие от него люди могли раскрыть Линде правду о её рождении. Юла, в свою очередь, ошарашила Гэвина словами о том, что защита от Сноупсов — лишь поэтические бредни, женщинам же дороже всего факты, а самый весомый факт — женитьба, и таким образом, лучшее, что он может сделать для Линды, — это жениться на ней.

Читайте также:  24 часа из жизни женщины - краткое содержание книги Цвейга (сюжет произведения)

Но в один прекрасный день Флем позволил приемной дочери уехать из Джефферсона. Сделал он это неспроста, но рассчитав, что в порыве благодарности Линда может отказаться в его пользу от причитавшейся ей доли материнского наследства и дать расписку об этом. Расписка же требовалась ему для решительной схватки с де Спейном за пост президента банка — последнее, что должны были принести Флему восемнадцать лет бесчестия.

Флем отвез расписку по поводу Французовой Балки; той же ночью Билл Варнер, держатель трети акций банка, был в доме от всей души презираемого и ненавидимого зятя, где все узнал о Юле и де Спейне. На, другой день акции де Спейна были проданы Флему, отныне президенту банка, а назавтра он должен был покинуть Джефферсон, один или с Юлой. Вечером того же дня Юла во второй раз в жизни пришла к Гэвину Стивенсу; она объяснила Гэвину, что ни уехать с де Спейном, ни остаться со Сноупсом для нее равно невозможно — из-за дочери, и взяла с него обещание жениться на Линде. Он обещал, но только в случае, если ничего другого для нее нельзя будет сделать. Ночью Юла покончила с собой.

Линду Гэвин отправил не в университет — она переросла все университеты, — а в Нью-Йорк, в Гринич-Виллидж, где у него были друзья и где ей предстояло многое испробовать и многому научиться до тех пор, пока на её пути не встретится самый смелый и сильный — сам он таким не был. Флем зажил солидным вдовцом в купленном им и переделанном в плантаторском стиле особняке де Спейнов. В Джефферсоне же и Йокнапатофе все шло своим чередом.

Медведь – краткое содержание повесть Фолкнера (сюжет произведения)

Переворачивая страницу книги Фолкнера, мы попадаем в иной мир, в мир диких, девственных лесов, где рассказ идет «о людях. не о белой, черной или красной коже, а о людях, охотниках с их мужеством и терпением, с волей выстоять и умением выжить, о соба­ках, медведях, оленях, призванных лесом, четко расстав­ленных им и в нем по местам для извечного и упорного состязанья, чьи извечные, нерушимые правила не милуют и не жалеют, – вызванных лесом на лучшее из иг­рищ, на жизнь, не сравнимую ни с какой другой».

Всю свою любовь к охоте, к этому неповторимому об­щению с природой, незабываемые воспоминания юности Фолкнер вложил в два рассказа в книге «Сойди, Моисей» – «Старики» и «Медведь». Это два подлинных шедевра по проникновенному изображению леса, ритуа­ла охоты, состояния человеческого духа в общении с при­родой.

Сюжет обоих рассказов, которые объединены одними и теми же героями, одним и тем же местом действия и, по существу, выглядят единым целым, весьма несложен. Это рассказы об охоте. Но за охотничьими приключения­ми стоит многое другое – глубокие сокровенные раз­думья писателя о нравственном идеале, о подлинной цен­ности человека, о его ответственности перед собственной совестью.

Время действия обоих рассказов по сравнению с пред­шествующими им вторым и третьим рассказами книги опять в прошлом – оно относится к началу нашего ве­ка, когда леса в Большой Низине, как называли дельту Миссисипи, еще были дикими и в них водились олени, медведи и куда мальчиком и юношей ездил Фолкнер каж­дую осень в охотничий лагерь вместе со старыми, испы­танными охотниками, чтобы учиться у них великому уме­нию познания природы, любви к ней.

Вот этот великий искус, этот путь возмужания про­ходит и юный герой Фолкнера в рассказах «Старики» и «Медведь». На этот раз героем выступает Айк Маккаслин, внук основателя династии Карозерса Маккаслина, родившийся, когда его отцу было уже под семьдесят, ко­торому двоюродный брат Кас Эдмондс заменил отца.

Из года в год осенью, в ноябре, мальчик видел, как грузили фургон, готовили свору собак и охотники уезжали в Большой Каньон – оленьи и медвежьи дремучие места. И мальчик каждый раз отсчитывал, сколько лет ему еще осталось ждать того дня, когда его возьмут в леса. И вот наконец этот день настал, «он увидел лес сквозь вялый, ледяной ноябрьский дождик; впоследствии лес так и вспоминался всегда ноябрьским, рисовался сквозь туск­лую морось поры умиранья высокой бескрайней стеной сомкнутых деревьев. послушником вступал он в настоя­щий лес, принявший его и тотчас сомкнувшийся снова». Граница леса становится границей между цивилизацией и девственной природой, где человек, оказываясь в условиях естественного существования, сбрасывает с се­бя все искусственное, накладываемое на него обществом, и раскрываются жизненные силы, таящиеся внутри чело­века. Здесь царят другие законы, совсем не те, которые навязывает общество, – здесь ценность человека опреде­ляется не его богатством или положением в обществе, не цветом кожи, а истинными достоинствами – храбростью, умением, стойкостью. И в этой компании охотников главным человеком оказывается не генерал Компсон и не двоюродный брат мальчика, владеющий плантацией, а Сэм Фазерс, в жилах которого течет негритянская кровь.

Когда умер последний чистокровный индеец чикесо Джобекер, Сэм Фазерс уходит жить в леса. Как объясня­ет Айку его двоюродный брат Кас Эдмондс, Сэм похож на старого льва или медведя, выросшего в клетке. «Он не знает ничего, кроме клетки, здесь он и родился, и провел всю жизнь, и вдруг он почувствовал, почуял что-то: так, дуновение, легкий ветерок пролетел над лесом и заглянул к нему в клетку, но на миг зашумели, зашептали заросли, зашуршали, надвинулись раскаленные пески. Даже не почувствовал (он ничего этого не знает и, наверно, не узнает, если и увидит), а только дрожь, – пробрезжило и ушло; но не совсем, не бесследно: остяяаяя яяеяяаяяяяяяяяняя яятяяоя, замолкли заросли, умерло горячее ды­хание песков, и в ноздри ему бьет запах железа, которо­го он просто не замечал раньше. И в глазах у него за­таивается горечь неволи».

Вот этот Сэм Фазерс и становится наставником Айка Маккаслина в великом искусстве охоты – «он обучал мальчика понимать лес, чувствовать, когда надо и когда не надо убивать, учил стрелять и разделывать добычу». А когда мальчик убивает своего первого оленя, наставник мажет ему лицо оленьей кровью: «Свершилось. Он про­лил кровь, и Сэм Фазерс совершил обряд посвящения, и мальчик превратился в охотника, в мужчину».

Процесс мужания мальчика, постижения им природы и ее естественных законов, которые одновременно и за­коны нравственные, продолжается в рассказе «Медведь». Охота за старым, уже легендарным медведем становится для мальчика школой мужества, сострадания, любви. Сам Фолкнер впоследствии говорил об этом рассказе: «Это вещь символическая. Это история не только мальчика, но каждого человеческого существа, которое вырастает, что­бы соревноваться с землей, с миром. Медведь представ­ляет собой не зло, а процесс устаревания. Мальчик узна­ет от этого медведя не о медведях – он узнает о мире, о человеке. О мужестве, о жалости, об ответственности».

Художественное подтверждение этой символике легко найти в тексте рассказа. Мальчика впервые привозят в охотничий лагерь. «Еще ни разу не был мальчик в той не тронутой топором глухомани, где оставляла двупалый след медвежья лапа, а медведь уже маячил, нависал над ним во снах, косматый, громадный, багряноглазый, не злобный – просто непомерный: слишком велик был он для собак, которыми его пытались травить, для лоша­дей, на которых его догоняли, для охотников и посылае­мых ими пуль, слишком велик для самой местности, его в себе заключавшей».

Старый медведь действительно становится в рассказе символом девственной природы, уже обреченной под на­тиском цивилизации, хищного стремления людей обога­титься за счет природы, готовых уничтожить природу ради наживы. «Мальчику словно виделось уже то, что ни чувством, ни разумом он еще не мог постигнуть: обречен­ная на гибель глушь – с краев обгрызают ее, непре­станно обкрамсывают плугами и топорами люди, безымянные даже друг для друга, в лесном краю, где заслужил себе имя старый медведь, не простым смертным зверем рыщущий по лесу, а неодолимым, не­укротимым анахронизмом из былых и мертвых времен, символом, сгустком, апофеозом старой дикой жизни, во­круг которой кишат, в бешеном отвращении и страхе ма­шут топориками люди – пигмеи у подошв дремлющего слона; неукротимым и как перст одиноким виделся ста­рый медведь, вдовцом бездетным и неподвластным смер­ти, старцем Приамом, потерявшим царицу и пережившим всех своих сыновей».

Ни в одном произведении Фолкнера не ощущается так остро горечь писателя по поводу гибели природы под на­пором современной механизированной цивилизации, как в рассказе «Медведь». В начале рассказа лес представ­ляется мальчику могучим и вечным, ему кажется, что лес не может никому принадлежать, его нельзя купить, а на последних страницах рассказа Айк Маккаслин, уже взрослый человек, с грустью видит, как лесопромышлен­ные компании вырубают заветные лесные чащи, где он когда-то охотился, где он возмужал в общении с приро­дой. «Теперь поезд словно нес в обреченную на топор глушь знамение конца».

Эта грусть Фолкнера по уничтожаемой девственной природе способствовала созданию некоторыми американ­скими критиками легенды о нем как о писателе, зову­щем к возврату от цивилизации к природе. Фолкнер впо­следствии возражал против этого: «Я не поддерживаю идею возврата. Как только прогресс остановится, он умрет. Он должен развиваться, и мы должны нести с со­бой весь мусор наших ошибок, наших заблуждений. Мы должны исцелять их, но мы не должны возвращаться к идиллическим условиям, в отношении которых нам ме­рещится, что мы были тогда счастливы, что мы были сво­бодны от тревог и греха. Мы должны нести эти тревоги и грехи с собой, и по мере нашего движения вперед мы должны излечивать эти тревоги и грехи. Мы не можем вернуться к условиям, при которых не было бы войн, не было бы бомбы. Мы должны принять эту бомбу и что-то с ней сделать, уничтожить эту бомбу, исключить войну, но не возвращаться к тому положению, которое суще­ствовало до ее открытия, потому что, если время является частью движения, тогда мы рано или поздно опять при­дем к бомбе и опять пройдем через все это».

В произведениях Фолкнера речь идет не только об уни­чтожении современной цивилизацией девственной приро­ды. В этих словах выражено отношение Фолкнера к важ­нейшим философским и социальным проблемам века, проблемам, которые не могут не волновать каждого ду­мающего писателя, ощущающего и свою личную ответ­ственность за судьбу человечества.

Однако для полного понимания выбранной темы реферата нам надо вернуться к рассказу «Медведь». В нем очень точно определена граница, пропасть между совре­менным обществом и природой. Фолкнер утверждает, что человек, рожденный и выросший в обществе, раздвоен. Глубоко внутри каждого, по убеждению Фолкнера, живет естественный человек. Общество оказывается врагом че­ловека, оно деформирует его, искажает естественные эмоции, заставляет подчиняться искусственному кодексу поведения. И только в общении с природой человек сбра­сывает с себя все наносное, искусственное, возвращается к своей первооснове.

Эта мысль Фолкнера просвечивает в словах старого генерала Компсона, когда мальчик Айк хочет остаться с умирающим Сэмом Фазерсом в лесу, ибо так ему под­сказывает нравственный долг, а его двоюродный брат Кас Эдмондс требует, чтобы мальчик возвращался в Джеффер­сон и не пропускал занятий в школе. «А ты помолчи, Кас, – говорит генерал. – Увяз одной ногой на ферме, другой – в банке, а в коренном, в древнем деле ты пе­ред hиm младенец; вы, растакие Сарторисы и Эдмондсы, напридумывали ферм и банков, чтобы только заслониться от того, знание о чем дано этому мальчугану от рождения, – и страх, понятно, врожден, но не трусость, и он за десять миль по компасу пошел смотреть медведя, к кото­рому никто из нас не мог подобраться на верный выстрел, и увидел, и обратно десять миль прошел в темноте; это-то, быть может, посущественнее ферм и банков. »

В следующем рассказе книги «Сойди, Моисей» – «Осень в дельте» – Айку Маккаслину уже под семьде­сят, но он по-прежнему уезжает теперь уже с сыновьями и внуками былых своих товарищей по охоте в лес, кото­рый все дальше и дальше отступает перед натиском ци­вилизации. «У него свой дом в Джефферсоне, хозяйство ведет племянница покойной жены со своей семьей, ему там удобно, о нем заботятся, за ним ухаживают родичи той, кого он выбрал из всех на земле и поклялся любить до гроба. Но он томится в своих четырех стенах, дожи­даясь ноября: ведь эта палатка, и слякоть под ногами, и жесткая, холодная постель – его настоящий дом, а эти люди, хоть кое-кого из них он только и видит всего две недели в году, – его настоящая родня. Потому что тут его родная земля. »

Ночью старику Айку Маккаслину не спится, и он ду­мает о своей прожитой жизни, подводит итоги: «Ведь это его земля, хотя он никогда не владел ни единым ее клочком. Да и не хотел тут ничем владеть, зная, какая ее ждет судьба, глядя на то, как она год за годом отступает под натиском топора, видя штабеля бревен, а потом ди­намит и тракторные плуги, потому что земля эта никому не принадлежит. Она принадлежит всем людям, надо только бережно с ней обходиться, смиренно и с досто­инством. И внезапно он понял, почему ему никогда не хотелось владеть этой землей, захватить хоть немного из того, что люди зовут «прогрессом». Просто потому, что земли ему хватало и так».

Чтобы понять аромат изображения Фолкнером природы, приведем знаменитое начало второй главы романа «Авессалом, авессалом!», которое дает незабываемую поэтическую картину южного лета. Трудно удержать­ся, чтобы не привести хотя бы первую фразу авторского вступления ко второй главе: «Это было лето глициний. Сумерки источали их запах, смешанный с ароматом отцовской сигары, когда они сидели на передней ве­ранде после ужина до тех пор, пока Квентину настало время отправляться, а внизу у веранды на густо за­росшей лужайке беспорядочно звенели и мигали свет­лячки-это благоухание, этот запах принесло с собой спустя пять месяцев письмо мистера Компсона из да­лекого штата Миссисипи в железные снега Новой Анг­лии, в комнатку Квентина в Гарварде».

Фолкнер наполнил роман «Деревушка» цветами, запахами, кра­сками природы. Особенно полно и подробно описана природа вчразвернутых эпизодах с идиотом Айзеком Сноупсом. Однако ценность эпизодов из-за их патоло­гии представляется сомнительной.

«Деревушка» была первой попыткой Фолкнера по­нять те новые социальные явления, которые он наблю­дал у себя на Юге. Книга положила начало фолкне-ровскому исследованию жизни американских «унижен­ных и оскорбленных» – бедных арендаторов и батра­ков-негров. Фолкнеру не все еще было ясно и многое предстояло переоценить. Однако в первой части трило­гии уже присутствовало реалистически точное изобра­жение американской фермерской стихии, нищего притес­няемого народа.

В созданной Фолкнером американской панораме среди бес­численного множества лиц яркими пятнами выделились семьи-кланы – Сарторисы, Компсоны, Сатпены. В са­мой дали вырисовывался дикий неосвоенный Юг, девст­венные леса Миссисипи, мир индейцев; ближе – сцены Гражданской войны, жизнь американского захолустья на рубеже веков, первая мировая война и, наконец, совре­менный мир; на первом плане знакомые семьи, но уже обремененные тяжестью прошлого, а впечеди всяхя- Сноупсы, «новые люди».

В далеком прошлом Америки искал Фолкнер истоки многих современных явлений; изучая жизнь современной Иокнапатофы, обращался ко времени завоевания округа первыми переселенцами.

Эта тема возникла у Фолкнера сразу, как только он принялся за изучение округа.

Сюжетная и идейная связь составных частей романов Фолкнера выра­зилась в той глубокой естественной преемствен­ности, которая существует в природе и обществе. Содержание книг Фолкнера – отношение природы и человека, земли и людей, которые живут на ней, и те обществен­ные связи, которые сложились в результате собственно­сти на землю – 100 лет назад и позднее – в середине XX века.

Все сложные отношения внутри рода Мак-Каслинов возникли из-за собственности на землю. Фолкнер не оставляет никаких иллюзий в отношении любых хозяев земли, ибо считает: люди захватили землю и потом ста­ли продавать ее друг другу, и в этом «была их вина перед природой».

О том, что из земли нельзя делать частную собст­венность, Фолкнер говорил и раньше. В сборнике «Сойди, Моисей» появляется новая интерпретация этой темы. Те­перь Фолкнер из многих возможных (по «Авессалому») причин трагедии выделяет одну: мечта Сатпена о том, чтобы оставить после себя след на этой земле, осталась неосуществленной прежде всего потому, что земля была обманом куплена у индейцев и осквернена рабством.

Один из центральных героев книги «Сойди, Моисей» сын дяди Бака – Айк Мас-Каслин отказывается от собственности на землю, проклятую рабством, так как не хочет наследовать то, что не принадлежит ему.

Он научился охотиться не только для того, чтобы поймать и уничтожить, но и для того, чтобы «поймать, потрогать и – отпустить». Дядя воспитал в нем почти­тельное уважение к земле, к природе, и эти уроки при­вели к тому, что Айк отказался участвовать в дележе природы.

Не желая быть участником дележа природы, Айк просто уходит от неизбежной ответственности. Он от­дает свою землю двоюродному брату, но это лишь ду­ховно развращает последнего. Получив, казалось бы, абсолютную свободу, сам Айк фактически лишает себя свободы подлинной, такой, как понимает ее Фолкнер, т. е. добровольного выполнения морального долга перед собой, обществом, природой; он отстраняет себя от реальной жизни и поэтому ничего не может изменить в отношениях людей, выросших на этой земле.

Само название фолкнеровской книги «Сойди, Моисей» относится к Сэму Фазерсу, Фолкнер взял эти слова из известной негритянской религи­озной песни на библейский сюжет; в ней поется о том, как Мои­сею из куста послышался голос бога: «Иди, Моисей, дорогою в Египет, скажи старому фараону отпустить мой народ». Айк уго­варивает своего брата отпустить Сэма: Сэм не может жить у него на ферме в униженном положении, он уходит в лес, в охотничий лагерь. Так же, как Моисей вывел свой народ из рабства, Сэм Фа­зерс выведет Айка из рабства духовного – к свободной природе.

Бегство от общества и поиск идеального уединения в природе в свою очередь были чрезвычайно характерной темой для западной буржуазной литературы конца 30-х годов – кануна второй мировой войны.

Фолкнер начинает историю Шарлотты Риттенмайер и ее любовника в повести «Дикие пальмы», молодого доктора Гарри, почти с кон­ца: пожилой врач наблюдает за происходящим на со­седнем участке – там в кресле сидит молодая женщина. Внимательно следя за ее поведением, доктор решает по­ставленную перед собой психологическую задачу и при­ходит к правильной догадке, что она оставила мужа и детей и теперь ждет ребенка. Обуреваемая страстным желанием «первозданной идеальной любви», в которой она видит смысл всего своего существования, Шарлотта пыталась устроить новую жизнь так, чтобы чувствовать себя физически и морально свободной, она призывает к тому же своего любовника, более пассивного, мучимого сомнениями и сознанием их «греха». Но общество не прощает им отступления от признанных норм, и любов­ники вынуждены терпеть лишения. Начинается борьба за существование, за свои права на независимость. Ни­щета гонит их из Чикаго. На берегу озера Висконсин они разыгрывают идиллию любви: Шарлотта хочет вернуться назад, к простоте и природе, ходит обнаженная и зовет своего любовника Адамом.

Наступает зима, и они возвращаются в город. Сно­ва – полунищенское существование и страх потерять работу. Живя в современном американском городе, они чувствуют себя усталыми и потерянными.

Творчество Уильяма Фолкнера до сих пор вызывает острые споры и оценивается весьма по-разному. Споры вокруг имени Фолкнера продолжаются. Не в этом ли доказательство глубочайшей необходимости его наследия для современного мира?

Уильям Фолкнер – Медведь

Уильям Фолкнер – Медведь краткое содержание

Уильям Фолкнер (1897–1962) — один из самых крупных американских писателей XX века. Действие его произведений разворачивается в вымышленном писателем округе Йокнапатофе, воплотившем в себе, однако, все реальные черты американского Юга. Человек «в конфликте с самим собой, со своим собратом, со своим временем, с местом, где он живет, со своим окружением» — вот основной объект творческого исследования Фолкнера. Рассказы, повесть «Медведь» и роман «Осквернитель праха», вошедшие в эту книгу, тоже относятся к «йокнапатофской саге».

Медведь – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

МЕДВЕДЬ

Теперь и собака была под стать медведю, и человек. Зверей стало двое, считая Старого Бена — медведя, и людей двое, считая Буна Хоггенбека, в чьих жилах тоже текла струя индейской крови — но не крови вождей, как у Сэма, — и только Сэм Фазерс, Старый Бен и смешанной породы пес по кличке Лев были без изъяна и порока.

Читайте также:  Гнев отца - краткое содержание рассказа Александра Грина (сюжет произведения)

Мальчику было шестнадцать. Седьмой год ездил он на взрослую охоту. Седьмой год внимал беседе, лучше которой нет. О лесах велась она, глухих, обширных, что древней и значимее купчих крепостей, белым ли плантатором подписанных, по недомыслию своему полагавшим, будто получает какую-то часть леса во владение, индейцем ли, немилосердно кривившим душой — продававшим ему это мнимое право владения (равняться ли с вековыми лесами значимостью майору де Спейну и клочку, что он купил у Сатпена, меряться ли с лесами древностью старому Томасу Сатпену или даже старому Иккемотуббе, вождю племени чикесо, что продал тот клочок Сатпену, хоть знали все трое: леса товаром быть не могут). О людях велась эта беседа, не о белой, черной или красной коже, а о людях, охотниках с их мужеством и терпением, с волей выстоять и умением выжить, о собаках, медведях, оленях, призванных лесом, четко расставленных им и в нем по местам для извечного и упорного состязания, чьи извечные, нерушимые правила не милуют и не жалеют, — вызванных лесом на лучшее из игрищ, на жизнь, не сравнимую ни с какой другой, на беседу и подавно ни с чем не сравнимую: негромко и Веско звучат голоса, точно и неспешно подытоживая, вспоминая среди трофейных шкур и рогов и зачехленных ружей в кабинетах городских домов или в конторах плантаций, или — слаще всего — тут же, в охотничьем лагере, где висит неосвежеванная, теплая еще туша, а добывшие зверя охотники расселись у горящих в камине поленьев, а нет камина и домишка, так у брезентовой палатки, вокруг дымно пылающего костра. И бутылка тут же непременно, так что ему казалось: все те прекрасные и ярые мгновения мужества, ума, быстроты и сметки сгущены, превращены в буроватый напиток, предназначенный не для женщин, не для детей и подростков, а единственно для причащенья охотников не кровью, ими пролитой, а неким конденсатом дикого и бессмертного духа, и пьют его скупо, даже смиренно — не в низменной и тщетной надежде язычника, что питье даст сноровку, силу и проворство, а в честь этих высоких качеств. С виски, естественно, и началось, иначе и быть не могло — так казалось ему в это декабрьское утро.

Впоследствии он понял, что началось гораздо раньше. Началось уже в тот день, когда возраст его впервые написался в два знака и двоюродный брат его Маккаслин в первый раз привез его в лагерь, в лесную глушь, чтобы он в свой черед выслужил у леса сан и звание охотника, если достанет на то смирения и стойкости. Он еще в глаза не видел, а уже принял, как принимают наследство, огромного старого медведя с искалеченной капканом ступней и с собственным личным, как у человека, именем, славным на десятки миль вокруг; длинна была повесть о взломанных и очищенных закромах, об утащенных в лес и пожранных поросятах, свиньях, телятах, о раскиданных западнях и ловушках, об изувеченных насмерть собаках, о дробовых зарядах и даже пулях, всаженных чуть ли не в упор и возымевших действие не более, чем горошинки, пущенные из трубочки малышом; и, пролагая эту трассу разрушенья и разора, берущую начало задолго до рождения мальчика, несся напролом — вернее, с безжалостной неотвратимостью локомотива надвигался — косматый исполин. Он давно ему мерещился. Еще ни разу не был мальчик в той не тронутой топором глухомани, где оставляла двупалый след медвежья лапа, а медведь уже маячил, нависал над ним во снах, косматый, громадный, багряноглазый, не злобный — просто непомерный: слишком, велик был он для собак, которыми его пытались травить, для лошадей, на которых его догоняли, для охотников и посылаемых ими пуль, слишком велик для самой местности, его в себе заключавшей. Мальчику словно виделось уже то, что ни чувством, ни разумом он еще не мог постигнуть: обреченная гибели глушь — с краешков обгрызают ее, непрестанно обкрамсывают плугами и топорами люди, страшащиеся ее потому, что она глушь, дичь, — людишки бесчисленные и безымянные даже друг для друга в лесном краю, где заслужил себе имя старый медведь, не простым смертным зверем рыщущий по лесу, а неодолимым, неукротимым анахронизмом из былых и мертвых времен, символом, сгустком, апофеозом старой дикой жизни, вокруг которой кишат, в бешеном отвращенье и страхе машут топориками люди — пигмеи у подошв дремлющего слона; неукротимым и как перст одиноким виделся старый медведь, вдовцом бездетным и неподвластным смерти, старцем Приамом, потерявшим царицу и пережившим всех своих сыновей.

Когда мал еще был для охоты мальчик и ждать оставалось три года, потом два, потом год, каждый ноябрь провожал он, бывало, взглядом фургон, увозивший в Большую Низину, в большой лес собак, одеяла, припасы, ружья, увозивший брата его Маккаслина, и Теннина Джима,[1] и Сэма Фазерса тоже, пока Сэм не переселился в лагерь навсегда. Ему казалось, что они едут не добывать оленей и медведей, не на охоту, а на ежегодное свидание со старым медведем, убить которого и не рассчитывают. Двумя неделями позже они возвращались без трофея, без шкуры. Он и не ожидал трофея. Не опасался, что на сей раз в фургоне среди прочих голов и шкур окажется и эта. Не говорил себе даже, что, вот пройдут три года, два, год, и он тоже поедет и, может, именно его ружье будет метче других. Он сознавал, что, только пройдя лесной искус и доказав, что достоин стать охотником, будет он допущен до беспалого следа, и даже тогда в течение двух ноябрьских недель он — подобно брату, майору де Спейну, генералу Компсону, Уолтеру Юэллу, Буну, подобно собакам, не смеющим взять медведя, подобно дробовикам и винтовкам, бессильным даже кровь ему пустить, — будет всего лишь рядовым участником ежегодного ритуального празднества в честь бессмертного и яростного старого медведя.

Наконец день его настал. Из шарабана, где сидели они с майором де Спейном, генералом Компсоном и братом, он увидел лес сквозь вялый, ледяной ноябрьский дождик; впоследствии лес так и вспоминался всегда ноябрьским, рисовался сквозь тусклую морось поры умиранья высокой бескрайней стеной сомкнутых деревьев, хмурой, глухой — отсюда ему и не различить было, где, в каком месте смогут они проникнуть вглубь, хоть он и знал, что Сэм Фазерс ждет их там с фургоном, — а они все ехали мимо нагих, жухлых стеблей хлопчатника и кукурузы, последними перед лесом полями, последними лоскутами, откромсанными от дремучего лесного бока; до смешного крохотная на огромном фоне повозка как будто вовсе не продвигалась вперед (сравнение пришло тоже впоследствии, через много лет, когда взрослым уже человеком он побывал на море) — так затерянная в пустынном океанском безбрежье лодчонка висит на месте, покачивается вверх-вниз, вода же, а затем и недостижимо-неприступная, казалось бы, суша сами медленно разворачиваются, все шире распахивают устье бухты, куда плывет и не доплывет лодка. Доплыли. От терпеливо ждущих мулов шел пар, на козлах сидел Сэм, покрывшись от дождя попоной. Сэм был рядом с ним, когда с зайцев и прочей мелочи начиналось его ученичество; рядом, под сырой, теплой, пахнущей негром стеганой попоной, были они и теперь, когда послушником вступал он в настоящий лес, принявший его и тотчас сомкнувшийся снова. Чаща расступалась и смыкалась, то была не дорога, не просека, а скользящий просвет, раскрывающийся в десятке шагов перед фургоном, закрывающийся в десятке шагов за спиной, так что казалось — не мулы их везут, а проталкивает, прожимает сквозь себя сплошная, но текучая среда, сонная, глухая, сумрачная.

Медведь

Уильям Фолкнер

Форма:повесть
Оригинальное название:The Bear
Дата написания:1942
Первая публикация:1973
Издательство:Прогресс
Перевод:Осия Сорока
Циклы:Йокнапатофский цикл, книга №13
Сойди, Моисей. Роман в рассказах, книга №5

Лучшая рецензия на книгу

Хотелось мне прочесть книгу про Дикий Запад, про индейцев и небритых суровых мужчин. Неожиданно моё желание исполнилось и исполнилось в неожиданном виде.
В начале о хорошем.
Удивилась смене и раскрытию основной темы повести. Начав читать, я ожидала бытовую историю про жизнь охотников, их незамысловатый уклад, их охотничьи приметы и байки, а под конец была приятно удивлена: герои раскрылись, сюжет стал глубже. И это уже не просто зарисовка про охоту мужиков, а противостояние природы и индустриализации, про смерть дикой, хтонической природы под агрессивным давлением неудержимого прогресса.
Помнится, в школе проходили стихотворение Жеребёнок и поезд (кажется) Есенина. Учитель долго и настойчиво уверяла, что это о борьбе деревни и города, о победе человека над природой. Так вот, в стихотворении я этого не видела, в этой повести увидела, образ яркий получился.
Конструкция у повести такая, что интерес сохранялся при чтении, был азарт «поймают или нет?».
Теперь о плохом.
Покоробило, что в этой истории к женщинам и индейцам/неграм относятся с пренебрежением. Я понимаю, что это норма для эпохи, но видимо во мне уже слишком много современной толерантности. И видимо из-за неё же, из-за современных взглядов, мне жалко было Старого Бена – столько лет тихо-мирно жил в своём лесу, никого не трогал, пришли какие-то левые чувачки и стали преследовать непонятно за что, собак ещё натравливали. Я болела за мишку.
Было печально наблюдать за мальчиком, который увидел в уважаемом для него человеке его слабую сторону (алкоголизм).
И одновременно и плохое, и хорошее – мне понравились словесные кружева, сложные конструкции текста, редко упоминаемые сейчас слова. Но из-за всего этого коротенькую повесть я читала две недели.
Лев. тут я теряюсь. Не знаю как его оценить – как полновесного героя или как орудие, которое было приручено только с одной целью.
Жаль, что эту повесть я не прочла в школьные годы.

Хотелось мне прочесть книгу про Дикий Запад, про индейцев и небритых суровых мужчин. Неожиданно моё желание исполнилось и исполнилось в неожиданном виде.
В начале о хорошем.
Удивилась смене и раскрытию основной темы повести. Начав читать, я ожидала бытовую историю про жизнь охотников, их незамысловатый уклад, их охотничьи приметы и байки, а под конец была приятно удивлена: герои раскрылись, сюжет стал глубже. И это уже не просто зарисовка про охоту мужиков, а противостояние природы и индустриализации, про смерть дикой, хтонической природы под агрессивным давлением неудержимого прогресса.
Помнится, в школе проходили стихотворение Жеребёнок и поезд (кажется) Есенина. Учитель долго и настойчиво уверяла, что это о борьбе деревни и города, о победе человека над природой. Так вот, в… Развернуть

Поделитесь своим мнением об этой книге, напишите рецензию!

Рецензии читателей

Наверно, нужно было настроиться на эту книгу, сделать перед ее чтением перерыв хотя бы в один день и уж точно не читать ее параллельно с другой, написанной совсем в ином стиле. А так получилось, что мне было трудно сосредоточиться, текст (местами довольно сложный грамматически) тяжело воспринимался, так что книга не оказала того впечатления, как могла бы. А она очень даже могла. И содержанием, и стилем, напоминающим древнее сказание, и даже своим сложным текстом.
Потому что вообще-то я такое люблю: человек и природа, противоборство охотника с собакой и медведя Старого Бена. Кто сильнее, умнее, кто хозяин леса. Пожалуй, только из противоборства люди должны были всё-таки настигнуть медведя, а не потому, что этот медведь периодически бил их скотину или идущих по его следу гончих.
Читая такие произведения, я обычно раздваиваюсь: болею душой и за охотников, чтобы их охота увенчалась победой, и за хищника, чтобы он оказался хозяином положения и оставил-таки охотников ни с чем. Здесь люди победили, но победа эта пиррова. И в прямом смысле, и в переносном. Лес продан, строятся новые лесопилки, новые прокладывают железные дороги, лес всё больше отступает.
Очень поразил меня эпизод, когда мальчик пошел чистым (без ружья, компаса, часов) на встречу со Старым Беном, и Бен показался ему и не тронул его, как будто понял, как будто соблюдал неписанные правила. И другой эпизод, когда Бун бросился на медведя, когда бережно нес с охоты собаку Льва, когда хоронил его, и когда умер Сэм. Вот только финальная сцена оказалась мне не по зубам, не поняла я ее.
Фолкнер в этой повести оказался совсем не похож на того Фолкнера, которого я уже читала, но он снова мне понравился.

Наверно, нужно было настроиться на эту книгу, сделать перед ее чтением перерыв хотя бы в один день и уж точно не читать ее параллельно с другой, написанной совсем в ином стиле. А так получилось, что мне было трудно сосредоточиться, текст (местами довольно сложный грамматически) тяжело воспринимался, так что книга не оказала того впечатления, как могла бы. А она очень даже могла. И содержанием, и стилем, напоминающим древнее сказание, и даже своим сложным текстом.
Потому что вообще-то я такое люблю: человек и природа, противоборство охотника с собакой и медведя Старого Бена. Кто сильнее, умнее, кто хозяин леса. Пожалуй, только из противоборства люди должны были всё-таки настигнуть медведя, а не потому, что этот медведь периодически бил их скотину или идущих по его следу гончих.
Читая… Развернуть

Мне нравится спокойная манера автора в духе представления юного человека, попавшего на охоту с опытными людьми и пережившего настоящее приключение. Вначале несколько одолевают сомнения, но то, как Фолкнер разворачивает ситуацию и подводит к завершению до конца высказывая собственные чувства и мысли, в конечном итоге успокаивает и от этого чувствуешь мирное спокойствие на душе и немножечко грусти.

В повести У.Фолкнера “Медведь ” сам медведь предстаёт главным, настоящим Хозяином своего леса и жизни в этом лесу, которую он долго охранял и контролировал. Вообще, эта повесть очень сильная по смыслу и многогранная, в двух словах не напишешь.
Я поняла автора в этой повести так, что он показал две сильных стороны – это люди – охотники и Медведь, у меня рука не поднимается писать его с маленькой буквы.
Я полюбила этого умного Медведя, которого охотники звали между собой Старым Беном. Они уважали его за ум, за его силу, он был настоящим исполином, защитником и охранником своего леса, за то, что на протяжении многих лет они жили с ним и мирились с его существованием, но всему наступает когда-то конец, так и со Старым Беном, было решено его убить. Было очень тяжело читать о смерти этого великого медведя, который в своё время вывел мальчика, будущего охотника, из чащи леса, когда он заблудился. и не вынесло сердце старого потомка индийского племени Сэма – видеть, как на его глазах погибает тот, с кем столько было прожито. А Старый Бен даже мёртвый не согнул своих колен, а рухнул с высоты своего огромного роста на землю.
И после смерти Хозяина леса ринулись все те, кто вырубал лес нещадно для своих коммерческих целей, оставляя его со шрамами и ранами.
Великий мастер мысли – Уильям Фолкнер . Нет слов.

В повести У.Фолкнера “Медведь ” сам медведь предстаёт главным, настоящим Хозяином своего леса и жизни в этом лесу, которую он долго охранял и контролировал. Вообще, эта повесть очень сильная по смыслу и многогранная, в двух словах не напишешь.
Я поняла автора в этой повести так, что он показал две сильных стороны – это люди – охотники и Медведь, у меня рука не поднимается писать его с маленькой буквы.
Я полюбила этого умного Медведя, которого охотники звали между собой Старым Беном. Они уважали его за ум, за его силу, он был настоящим исполином, защитником и охранником своего леса, за то, что на протяжении многих лет они жили с ним и мирились с его существованием, но всему наступает когда-то конец, так и со Старым Беном, было решено его убить. Было очень тяжело читать о смерти этого… Развернуть

Это совсем небольшая повесть, но какая же она выпуклая и точная. И лес в ней как настоящий, с тенистой прохладой, шелестом листьев и журчаньем ручьев, и животные здесь существуют не для утехи человека, а как бы живут параллельно, лишь иногда покоряясь воле охотников. И люди в этом лесу не просто соревнуются за звание самого ловкого, а пытаются перебороть старого медведя хитростью, отвагой и иногда даже безрассудством. Старый медведь – это словно символ уходящей эпохи царствования природы во всей ее красоте и неизведанности. Но в конце читатель видит, что это царство зверей и отчаянных охотников неумолимо теснит прогресс. Люди все меньше увлечены охотой на великого зверя, они борются с природой иными методами: вырубают деревья, стоят железные дороги и все больше отдаляются от этого леса, само существование которого ставится под угрозу.

Это совсем небольшая повесть, но какая же она выпуклая и точная. И лес в ней как настоящий, с тенистой прохладой, шелестом листьев и журчаньем ручьев, и животные здесь существуют не для утехи человека, а как бы живут параллельно, лишь иногда покоряясь воле охотников. И люди в этом лесу не просто соревнуются за звание самого ловкого, а пытаются перебороть старого медведя хитростью, отвагой и иногда даже безрассудством. Старый медведь – это словно символ уходящей эпохи царствования природы во всей ее красоте и неизведанности. Но в конце читатель видит, что это царство зверей и отчаянных охотников неумолимо теснит прогресс. Люди все меньше увлечены охотой на великого зверя, они борются с природой иными методами: вырубают деревья, стоят железные дороги и все больше отдаляются от этого леса,… Развернуть

Казалось бы, ну что можно вместить значительного и стоящего в коротенькую лесную повесть? А вот ведь поместилась и целая жизнь нескольких живых существ — в основном людей, но ещё и одной собачьей Личности, и плюсом к ним судьба Медведя с собственным именем, по заслугам данным ему матёрыми охотниками. И масса описаний природы тех североамериканских диких лесных мест. И рассуждения, а вернее мысли о судьбе этой пока ещё почти нетронутой человеком природы в её первозданном естестве, в целомудренной девственности и сакральной чистоте. И намёки, только намёки ещё на тот неумолимо и неостановимо приближающийся технологический и технический бум, зачеркнувший и саму эту природу, и бесхитростную простую жизнь, и зверей и людей, и саму суть, основу простой размеренной естественной жизни как таковой.

Ярчайшие и точнейшие личностные характеристики, неброско разбросанные Фолкнером тут и там по тексту, сделали людей, поселённых им в этой повести, совсем живыми и настоящими, объёмными и вещными, материальными и характерными. А образы пса по кличке Лев и медведя по имени Старый Бен и вообще всё расставили по своим местам — место этих животных в повести совсем не менее значимо, чем место полуиндейца-полунегра Сэма Фазерса, или самым естественным образом буквально встроенного, вмонтированного, включённого в эту природную среду шестнадцатилетнего паренька, так и оставшегося до конца повествования без имени (вот ari любезно подсказывает, что всё-таки пару раз где-то в тексте имя называют — парня зовут Айк. ), или полукровки Буна Хоггенбека — чем всех тех поименованных или оставшихся безымянными и только бегло упомянутыми людьми — трапперами и охотниками, фермерами и прочими простыми американцами.

А строки о том, как Сэм Фрезер буквально пестовал и натаскивал мальчика, посвящая его во все тайны и секреты охотничьего мастерства, во все нюансы жизни и выживания в лесу, буквально взращивая, вылепливая и формируя Личность в этом сначала 10-летнем пацанёнке и потом уже почти взрослом 16-летнем мужчине, уже добывшем своего первого оленя и вкусившего кровь добытого животного в буквальном смысле — и как остальные герои повести помогают этому становлению Личности — всё это живо напомнило собственные мальчишеские годы.

Великолепная с точки зрения литературности повесть, глубочайшая по сути и значимости поставленных в ней вопросов книга, привлекательнейшее приключенческо-романтическое повествование — превосходные степени для этой книги вовсе не будут ни чрезмерными, ни смешными и нелепыми.

Читайте также:  Час быка - краткое содержание романа Ефремова (сюжет произведения)

Повесть выбрана и прочитана в качестве бонусного задания (плюшка за “Дюну”) в XI ноябрьском туре игры Долгая прогулка.
Артель охотников “Знак четырёх“, егермейстер Вика sola-menta, загонщики и добытчики Рита margo000, Вадим serovad и Анатолий strannik102.
И только правила игры помешали официально назначить её бонусной, но всё равно — Рита, вся команда читала Фолкнера вместе с тобой! 🙂

Казалось бы, ну что можно вместить значительного и стоящего в коротенькую лесную повесть? А вот ведь поместилась и целая жизнь нескольких живых существ — в основном людей, но ещё и одной собачьей Личности, и плюсом к ним судьба Медведя с собственным именем, по заслугам данным ему матёрыми охотниками. И масса описаний природы тех североамериканских диких лесных мест. И рассуждения, а вернее мысли о судьбе этой пока ещё почти нетронутой человеком природы в её первозданном естестве, в целомудренной девственности и сакральной чистоте. И намёки, только намёки ещё на тот неумолимо и неостановимо приближающийся технологический и технический бум, зачеркнувший и саму эту природу, и бесхитростную простую жизнь, и зверей и людей, и саму суть, основу простой размеренной естественной жизни как… Развернуть

indbooks

Читать онлайн книгу

Уильям Фолкнер. William Faulkner. 1897 – 1962. МЕДВЕДЬ. THE BEAR. 1942

Русский перевод О. Сороки (1985)

Об авторе

Одна из самых масштабных фигур мировой литературы XX столетия, У. Фолкнер писатель той же генерации, что и Э. Хемингуэй, работавший в тех же жанрах (краткая и полноформатная проза); как и Хемингуэй, лауреат Пулитцеровских и Нобелевской (1949) премий, практически одновременно с Хемингуэем ушедший из жизни, в остальном являлся едва ли не полной его противоположностью. Если творчество Хемингуэя основано на фактах его биографии и неотделимо от его времени (20 – 50-е годы XX века), то проза У. Фолкнера – вне конкретных событий его жизни и вне времени, даже если автор точно указывает дату того или иного события. Вслед за Джойсом, чье сильное влияние он испытал в начале творческого пути, Фолкнер создает всеобъемлющий эпос, в котором синтезирует традиции панорамного реализма XIX века и модернистские художественные открытия. Подобно Бальзаку в «Человеческой комедии», Фолкнер создает автономную саморазвивающуюся модель мира; подобно Джойсу, бесконечно разнообразит приемы создания этого мира, испытывая границы «литературности».

У. Фолкнер – уроженец южного штата Миссисипи, потомок аристократов-плантаторов, что во многом определяет особенности его творчества. Придя в литературу в середине двадцатых годов, он уже к концу десятилетия (в романах «Шум и ярость» и «Сарторис», писавшихся одновременно и опубликованных в 1929 г.) нашел свою тему, которой остался верен до самого конца. Эта тема – история и современность некогда рабовладельческого американского Юга.

Действие семнадцати романов и семидесяти с лишним новелл, созданных У. Фолкнером, разворачивается в вымышленном округе Йокнапатофа на Юге США, а персонажи переходят из произведения в произведение. В итоге практически все творческое наследие писателя представляет собой одно грандиозное полотно, которое критика окрестила «йокнапатофской сагой». Фолкнеровская Йокнапатофа, населенная аристократами (Сарторисы, Компсоны, Сатпены, Де Спейны), потомками их черных рабов (Сэм Фазерс, Бун Хаггенбек, Теннин Джим, дядюшка Эш и другие) и «белой голытьбы», переселенцами с Севера (Сноупсы) – это точная модель южной провинции, за которой проглядывает некая глобальная мифологическая модель жизни вообще.

О произведении

В повести «Медведь» (1942), как в капле воды, отражены общие принципы построения «йокнапатофской саги». Художественному миру Фолкнера свойственна повышенная динамика в том смысле, что, касаясь в разных произведениях одних и тех же вымышленных событий, значимых для истории отдельных семей и Йокнапатофы в целом, писатель всякий раз обогащает знакомый сюжет новыми мотивировками и эпизодами, он не в состоянии дважды одинаково воспроизвести одну и ту же историю.

Это отношение к фактам оказывается очень характерным для литературы XX века, где идут процессы релятивизации действительности, утверждается идея о бесконечности и невозможности ее познания. Фолкнер задолго до того, как этот принцип теоретически сформулировал Лиотар, рассказывает множественные локальные истории, и его «малые нарративы» сливаются в единый поток. В этом потоке опорными событиями становятся рождение и смерть, брак и убийство – вечные константы человеческого бытия. Этому струящемуся потоку жизни в стиле писателя соответствуют сложные периоды, громоздящие одно предложение на другое.

Первозданная мощь фолкнеровской прозы подчеркивает масштабность и значительность событий, происходящих в повести «Медведь»: в ней через эпизод охоты показан современный эквивалент древнего обряда инициации, посвящения мальчика во взрослого мужчину, и шире – посвящение человека в тайны жизни и смерти, в тайны природы, постепенное становление личности.

Действие всей «саги» привязано к «клочку земли, величиной в почтовую марку», как говорил о Йокнапатофе У. Фолкнер. Действие повести «Медведь» – за вычетом ее предпоследней, четвертой части – разворачивается в одном месте – в лесу, купленном майором Де Спейном у Сатпена, которому в свое время лес продал вождь индейского племени чикесо Иккемотуббе, «хоть знали все трое: леса товаром быть не могут».

Время же действия расширено до бесконечности и включает в себя не только индейскую предысторию этих мест, которые некогда населяло племя чикесо, но и начало времен: «дремучая глушь, где слабый и робкий человек прошел, но ничего не тронул, не оставил ни следа, ни зарубки; должно быть, вот также точно выглядела она, когда древнейший, еще доиндейский предок Сэма Фазерса впервые прокрался сюда и озирался, готовый обрушить дубину или каменный топор или пустить стрелу с костяным наконечником…»

Время непосредственных событий, т.е. охоты на дикого зверя, отмеряется возрастом центрального героя повести Айзека Маккаслина. Айзек – один из сквозных персонажей «йокнапатофской саги»; в разных произведениях, ее составляющих, он оказывается то главным, то второстепенным, то эпизодическим лицом и предстает на разных этапах своей долгой жизни. В «Медведе», кроме четвертой части повести, он показан подростком, только вступающим во взрослую жизнь. При этом эпизоды его взросления, его приобщения к извечному порядку бытия даны вне хронологической последовательности; они свободно перемещаются во времени, повинуясь человеческой памяти и следуя лишь за ней.

«Мальчику было шестнадцать. Седьмой год ездил он на взрослую охоту. Седьмой год внимал беседе, лучше которой нет. О лесах велась она, глухих, обширных, что древней и значимее купчих крепостей, белым ли плантатором подписанных, по недомыслию своему полагавшим, будто получает какую-то часть леса во владение, индейцем ли, немилосердно кривившим душой – продававшим ему это мнимое право владения (равняться ли с вековыми лесами значимостью майору Де Спейну и клочку, что он купил у Сатпена, меряться ли с лесами древностью старому Томасу Сатпену или даже старому Иккемотуббе, вождю племени чикесо, что продал тот клочок Сатпену, хоть знали все трое: леса товаром быть не могут). О людях велась эта беседа, не о белой, черной, или красной коже, а о людях, охотниках с их мужеством и терпением, с волей выстоять и умением выжить, о собаках, медведях, оленях, призванных лесом, четко расставленных им и в нем по местам для извечного и упорного состязанья, чьи извечные, нерушимые правила не милуют и не жалеют, – вызванных лесом на лучшее из игрищ, на жизнь, несравнимую ни с какой другой, на беседу и подавно ни с чем не сравнимую…» – сообщается в начале повести.

Однако уже на следующей странице вводится новый временной план

Впоследствии он понял, что началось гораздо раньше. Началось уже в тот день, когда возраст его впервые написался в два знака и двоюродный брат его Маккаслин в первый раз привез его в лагерь, в лесную глушь, чтобы он в свой черед выслужил у леса сан и звание охотника, если достанет на то смирения и стойкости. Он еще в глаза не видел, а уже принял, как принимают наследство, огромного старого медведя с искалеченной капканом ступней и с собственным, личным, как у человека, именем, славным на десятки миль вокруг; длинна была повесть о взломанных и очищенных закромах, об утащенных в лес и пожранных поросятах, свиньях, телятах, о раскиданных западнях и ловушках, об изувеченных насмерть собаках, …и, пролагая эту трассу разрушенья и разора, берущую начало задолго до рождения мальчика, несся напролом – вернее, с безжалостной неотвратимостью локомотива надвигался – косматый исполин. Он давно ему мерещился. Еще ни разу не был мальчик в той нетронутой топором глухомани, где оставляла двупалый след медвежья лапа, а медведь уже маячил, нависал над ним во снах, косматый, громадный, багряноглазый, не злобный – просто непомерный: слишком велик он был для собак, которыми его пытались травить, для лошадей, на которых его догоняли, для охотников и посылаемых ими пуль, слишком велик для самой местности, его в себе заключавшей.

Затем время ненадолго отсчитывается еще дальше назад: «Когда мал еще был для охоты мальчик и ждать оставалось три года, потом два, потом год, каждый ноябрь провожал он, бывало, взглядом фургон, увозивший… в большой лес собак, одеяла, припасы, ружья, увозивший брата его Маккаслина, и Теннина Джима, и Сэма Фазерса тоже, пока Сэм не переселился в лагерь навсегда». Ежегодно отряд мужчин отправляется охотиться на медведя, который наводит страх на всю округу и видится всем «не простым смертным зверем… а неодолимым, неукротимым анахронизмом из былых и мертвых времен, символом, сгустком, апофеозом старой дикой жизни…». Мальчику Айку кажется, что люди ездят в лес «не на охоту, а на ежегодное свидание со старым медведем, убить которого и не рассчитывают».

Повествование вновь возвращается к первой охоте Айка: «Десятилетний, он точно рождался заново на собственных глазах», он допущен до «ежегодного ритуального празднества в честь бессмертного и яростного старого медведя». В тот раз мальчик даже не видел зверя, он приобщился лишь к охотничьему быту. Но «впереди ведь охоты, еще и еще. Ему всего одиннадцатый. И во мгле будущего, где рождается и принимает облик время, мерещились мальчику двое: неподвластный смерти старый медведь и он сам – рядовым, но участником». Айку удалось увидеть Старого Бена через год, когда, пользуясь наставлениями Сэма Фазерса, мальчик в одиночку решился пройти по медвежьему следу. Медведь «предстал неподвижный» перед ним, посмотрел на Айка и «не ушел – утонул, без единого движения растворился в чаще».

Важно, что «вековечным правилам охотничьей игры» мальчика учит старый Сэм Фазерс, сын невольницы-негритянки и вождя чикесо, но несмотря на смешанную кровь, – индеец «без изъяна и порока»: «Сэм Фазерс был с первых лет его наставником, а приготовительными классами – зайцы и белки опушек, …чаща, обиталище старого медведя, стала его университетом, а медведь этот… – его alma mater».

Первый этап становления личности героя – его приобщение к «настоящей жизни» и к первозданной природе – завершается древним индейским ритуалом инициации, посвящения в охотники. Об этом рассказывается post factum в начале второй главы повести: «К тому времени ему пошел четырнадцатый. Он уже добыл своего первого оленя, и Сэм помазал ему лицо горячей оленьей кровью, а через год в ноябре он убил медведя. Еще до этого торжественного посвящения он освоил лес лучше многих взрослых охотников с тем же, что у него, стажем. Теперь же не всякий и ветеран-лесовик мог бы с ним потягаться».

Следующий этап – постижение сложных природных законов бытия (он наступает, когда Айку «пошел четырнадцатый» и заканчивается в его шестнадцать) – связан с появлением в лагере Льва, чудовищных размеров и силы пса, «отливающего синью вороненого ствола»; Сэм натаскал его специально для схватки со Старым Беном. Лев во всем под стать медведю, и у них одинаковые повадки. Примечательно, что Старый Бен и Лев описываются в сходных выражениях: медведь – «не злобный, просто непомерный», «ему до прочих дела нет: ни до людей, ни до собак, ни до медведей. …Он здесь главный. Вождь». Лев – «большой, важный, сонного вида пес, для которого, по выражению Сэма, люди и зверье – пустое место», среди собак «не было равных Льву по величине, силе и, возможно, по храбрости», глаза у него «без низости и великодушия, без доброты и злобы». «Он, и никто другой, остановит Старого Бена», – понимают все охотники.

Айк учится различать свойства природы, свойства людей, и формирование его опыта передано языком, который как будто пробивается сквозь глубинные пласты бытия и оформляется на глазах читателя: «Теперь собака была под стать медведю, и человек. Зверей стало двое, считая Старого Бена – медведя, и людей двое, считая Буна Хаггенбека, в чьих жилах тоже текла струя индейской крови – но не крови вождей, как у Сэма, – и только Сэм Фазерс, Старый Бен и смешанной породы пес по кличке Лев были без изъяна и порока».

В первую же охоту со Львом медведю «пускают кровь», и в конце концов происходит решающая схватка:

Лев висел, вцепившись в глотку, на медведе, а тот, полуподнявшись, ударом лапы далеко отбросил одну из гончих и, вырастая, вырастая бесконечно, встал на дыбы и принялся драть Льву брюхо передними лапами. Бун бросился вперед. Перемахнув через одних, расшвыряв других собак пинками, с тускло блеснувшим ножом в руке, он с разбега вспрыгнул на медведя… сжал ногами медвежьи бока, левой рукой ухватил за шею, где впивался Лев, и мальчик уловил блеск лезвия на взмахе и ударе. Рука опустилась лишь раз. Мгновенье они походили на скульптурную группу, намертво впившийся пес, медведь и оседлавший его человек, неприметно действующий, шевелящий глубоко вошедшим ножом. Затем повалились навзничь, …затем медведь встал на дыбы, неся на себе Буна и Льва, повернулся, как человек, сделал два или три шага в сторону леса и грянулся оземь.

В результате этой схватки погибают и медведь, и пес Лев.

Эта охота оказывается последней для Сэма Фазерса: его находят лежащим ничком на земле. Доктор говорит, что это просто переутомление или шок, что это пройдет, «и один лишь мальчик знал, что Сэму тоже не жить». «Провиденье конца» Айк прочел на лице Сэма, когда лишь объявился в округе и задрал жеребенка еще не прирученный Сэмом пес Лев – управа на медведя Старого Бена: «И он рад был, – говорил себе мальчик впоследствии. – Ведь он был старик. Ни детей, ни народа своего, никого из единокровных ему уже не встретить, все в землю легли. …А теперь наступил конец, и он был рад концу». По просьбе Сэма, не пожелавшего длить свою жизнь в старческой немощи, Бун Хаггенбек убивает его и хоронит по индейскому обычаю – на дереве.

События четвертой части (при публикации в сборниках избранных произведений У. Фолкнера, вне новеллистического цикла «Сойди, Моисей», в состав которого включена повесть, эта часть иногда опускается) происходят не в лесной чаще, а на «земле одомашненной», но также купленной «на деньги белых людей у людей диких, деды которых охотились на ней». Речь здесь идет не о взаимодействии человека и природы, а о взаимоотношениях людей – белых и черных, становление же личности героя дано в социальном аспекте: Айзек Маккаслин отказывается от наследства – земли, принадлежащей его роду, потому что люди запятнали ее грехом.

Айку двадцать один год, но драматическая история его рода, с которой он знакомится по ходу действия, воскрешает события, происшедшие с первой половины девятнадцатого века и до его, Айка, зрелости; постоянные же библейские ассоциации расширяют временные рамки повествования. Стремясь показать непрерывность и целостность потока жизни, У. Фолкнер начинает четвертую часть «Медведя» со строчной буквы: «и вот ему двадцать один…». По той же причине одна первая фраза занимает несколько страниц.

Заключительная часть повести помогает понять жизненную позицию зрелого Айзека Маккаслина, следующего не людским, но Божеским законам «мужества и смирения». Действие вновь переносится в лесную глушь: восемнадцатилетний герой посещает место прежней стоянки охотничьего лагеря и здесь постигает высший смысл бытия, скрытый от многих:

…ни Сэм, ни Лев не мертвы, не скованно почиют они под землей, а свободно движутся в ней, с ней, входя неисчислимо дробной, но непогибшей частицей в лист и ветку, присутствуя в воздухе и солнце, в дожде и росе, в желуде, дубе и снова желуде, в рассвете, закате и снова рассвете, бессмертные и целостные в своей неисчислимой дробности – и Старый Бен, Старый Бен тоже!

Не случайно как бы в подтверждение этих мыслей, сразу вслед за ними Айку является Змей, «тотемный первопредок», в европейско-американской культурной традиции – символ мудрости, в индейской традиции – покровитель этих мест: «Змея, наконец, шевельнулась. Все так же высоко и косо неся голову, заскользила прочь… не верилось, что и вся эта тень, струящаяся по земле за уходящей головой, что все это одна змея, уползающая, уползшая…». И Айк, «стоя с поднятой рукой, повторил индейские слова, что вырвались у Сэма в день посвящения его в охотники шесть лет назад, когда Сэм вот так же стоял и смотрел вслед оленю: «Родоначальник. Праотец».

Повесть «Медведь» – произведение сложное и многоплановое. Она может быть воспринята как аллегорическое изложение истории гибели американского Юга или история Америки в целом. Несомненно, однако, что это притча о человеческой жизни вообще. Масштабность повествованию придает характерное для всей «йокнапатофской саги» обращение автора к Библии, к древним мифическим представлениям и ритуалам коренных американцев. Сам строй мифопоэтического мышления Америки уходящей запечатлен в оригинальном принципе организации художественного мира повести, где прошлое переплетено с настоящим, ибо время здесь движется не в прогрессивной последовательности, а циклически, и судьба героя вмонтирована в его вечное круговращение.

Точное воспроизведение писателем мифологической концепции времени и человеческой жизни, самого стиля мифотворческого мышления – это результат его интуитивного приближения к первоосновам бытия, что, в свою очередь, связано с укорененностью Фолкнера в жизни патриархального американского Юга. Повесть «Медведь», как и творчество У. Фолкнера в целом, замкнута в пространстве, но беспредельно расширена во времени и основана не на индивидуальном или даже национальном конкретно-историческом, а на вечном общечеловеческом опыте.

Фолкнеру были равно открыты «шум и ярость» жизни и ее извечная поэзия. В «Медведе» рассказана история, эмоционально не вполне характерная для литературы XX века, не катастрофическая и не требующая вмешательства психоаналитика – нормальная, здоровая история. Но рассказана она со всей мерой сложности, выработанной литературой модернизма; неповторимый фолкнеровский стиль с лихвой искупает читательский труд, необходимый, чтобы попасть с ним в резонанс и проникнуться столь необычным для современного искусства авторским всеприятием бытия, источником мудрости и поэтичности повести.

Задания

? Прочтите начало повести и прокомментируйте специфику языка фолкнеровской прозы.

? Каковы особенности пространственно-временного решения повести «Медведь»? Каким образом осуществляется здесь отсчет времени? Найдите в тексте моменты, отмечающие переходы повествования в новый временной пласт.

? Почему, на ваш взгляд, центральным характером повести выступает мальчик, а не взрослый персонаж? Есть ли образе Айка черты, характерные для психологии ребенка? Какими приемами воссоздается содержание сознания Айка?

? Как образ Айка из четвертой части повести соотносится с образом героя в остальных частях?

? Как Фолкнер мыслит соотношение человека и сил природы? Подтвердите свое мнение цитатами из текста.

? Опираясь на текст произведения, определите детали описания Старого Бена, которые позволяют говорить о символическом значении образа медведя. Как вы понимаете значение этого символического образа?

? Найдите в повести эпизоды, непосредственно основанные на мифе и ритуале индейцев, и прокомментируйте их роль в контексте произведения.

Литература для дальнейшего чтения

Фолкнер Уильям. Статьи, речи, интервью. Письма / Сост. А.Н. Николюкина. М.: Радуга, 1985.

Грибанов Б. Мир Уильяма Фолкнера// У. Фолкнер. Избранное. М: Прогресс, 1973. С. 3-30.

Каули М. У. Фолкнер // М. Каули. Дом со многими окнами. М, 1973. С. 210-230.

Анастасьев Н.А. Фолкнер: Очерк творчества. М., 1976.

Уоррен Р.П. Уильям Фолкнер // Р.П. Уоррен. Как работает поэт: статьи, интервью. М., 1988. С. 141 – 159.

Анастасьев Н.А. Фолкнер // Писатели США. М.: Радуга, 1990. С. 520-525.

Анастасьев НА. Владелец Йокнапатофы. М., 1991.

Ссылка на основную публикацию