Под сетью – краткое содержание романа Мердока (сюжет произведения)

Айрис Мердок – Под сетью

Айрис Мердок – Под сетью краткое содержание

Одиночества встречаются, сталкиваются, схлестываются. Пытаются вырваться из накрывшей их цепи случайностей, нелепостей, совпадений. Но сеть возможно разорвать лишь ценой собственной, в осколки разлетевшейся жизни, потому что сеть — это и есть жизнь…

«Под сетью» — первая книга Айрис Мёрдок, благодаря которой писательница сразу завоевала себе особое место в английской литературе.

Перевод с английского Марии Лорие.

Под сетью – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Все сплошь до конца — потери:

Погоня твоя — за зверем!

В любви изменили все,

Никто не остался верен.

И войны твои — впустую.

Одно хорошо — все минует

И старому веку на смену

Увидим пору иную.

Драйден, «Светская маска»

Финн ждал меня на углу, и при виде его я сразу понял, что дело неладно. Обычно Финн ждет меня в постели или прислонившись к дверному косяку и закрыв глаза. К тому же меня задержала забастовка. Я и всегда-то ненавижу обратный путь в Англию и бываю безутешен до тех пор, пока мне не удается уйти с головой в любимый Лондон и я уже не помню, что уезжал. А тут можете себе представить, как мне было весело, когда пришлось болтаться без дела в Ньюхейвене, дожидаясь, пока опять пойдут поезда, а из ноздрей у меня еще не выветрился запах Франции. В довершение всего коньяк, который я всегда провожу благополучно, отобрали на таможне, так что, когда закрылись рестораны, я оказался целиком во власти мучительного болезненного самоанализа. Бодрящей объективности отрешенного созерцания человек моего склада не способен достигнуть в незнакомом английском городе, даже когда ему не нужно вдобавок тревожиться о поездах. Поезда вообще не полезны для нервов. Про что людям снились кошмары, когда еще не было поездов? По всем этим причинам, вместе взятым, мне не понравилось, что Финн ждет меня на улице.

Увидев Финна, я сейчас же остановился и поставил чемоданы на землю. Они были набиты французскими книгами и очень тяжелые. Я крикнул: «Эй!» — и Финн медленно двинулся ко мне. Финн никогда не торопится. Мне трудно бывает объяснить наши с ним отношения. Нельзя сказать, чтобы он был мой слуга. Зачастую его скорее можно назвать моим импресарио. Иногда я его содержу, иногда он меня — смотря по обстоятельствам. В общем, всякому ясно, что он мне не ровня. Его имя — Питер О’Финни, но это не страшно, все зовут его просто Финн, и он приходится мне каким-то дальним родственником — так по крайней мере он утверждает, а мне лень проверять. Но у людей всегда создается впечатление, что он мой слуга, у меня и у самого бывает такое впечатление, хотя объяснить, почему это так, я бы не взялся. Иногда я приписываю это тому, что Финн — смиренное существо, что он как-то невольно остается в тени и играет вторую скрипку. Если нам не хватает кроватей, на полу всегда спит Финн, и это кажется вполне в порядке вещей. Правда, я вечно даю Финну распоряжения, но только оттого, что сам он, по-моему, не умеет придумывать, чем заняться. Некоторые мои знакомые считают, что у Финна не все дома, но это неверно: он отлично соображает, что к чему.

Когда Финн подошел наконец ко мне, я указал ему на один из чемоданов, но он его не поднял. Вместо этого он сел на него и обратил на меня взгляд, полный печали. Я сел на второй чемодан, и некоторое время мы сидели молча. Я устал, мне не хотелось расспрашивать Финна — подожду, пока сам расскажет. Он обожает неприятности, все равно, свои или чужие, и особенное удовольствие ему доставляет сообщать дурные вести. Финн довольно красив долговязой, меланхолической красотой; у него длинные прямые темные волосы и костлявое ирландское лицо. Он на голову выше меня (я невысок ростом), но немного сутулится. От его скорбного взгляда у меня упало сердце.

— Что случилось? — спросил я наконец.

— Она нас гонит с квартиры, — отвечал Финн.

Принять это всерьез было невозможно.

— Перестань, — сказал я ласково. — Кроме шуток, что это значит?

— Велит нам выметаться, — сказал Финн. — Обоим. Сегодня. Сейчас же.

Финн любит каркать, но он никогда не лжет, даже не преувеличивает. Однако я все еще отказывался верить.

— Но почему? Что мы такого сделали?

— Мы-то ничего не сделали, а вот она хочет кое-что сделать. Решила выйти замуж.

Это был удар. Я дрогнул, но тут же сказал себе: а почему бы и нет? Я справедлив и терпим. И в следующую минуту я уже прикидывал, куда нам податься.

— Но она мне ничего не говорила, — сказал я.

— Ты не спрашивал.

Это была правда. За последнее время личная жизнь Магдален перестала меня интересовать. Если она вздумала обручиться с другим мужчиной, винить в этом я мог только себя.

— Кто он? — спросил я.

— Да, у него своя машина.

Это был критерий Финна, а в то время, пожалуй, и мой тоже.

— От этих женщин можно заболеть, — сказал Финн. Съезжать с квартиры улыбалось ему не больше, чем мне.

Я опять помолчал, ощущая тупую физическую боль, в которой ревность и уязвленное самолюбие мешались с горьким чувством бездомности. Вот мы пыльным, жарким июльским утром сидим на Эрлс-Корт-роуд на двух чемоданах, и куда нам теперь деваться? Так бывало всегда. Стоило мне с великим трудом навести порядок в своей вселенной и начать в ней жить, как она взрывалась, снова рассыпаясь вдребезги, и мы с Финном повисали в воздухе. Я говорю «моя вселенная», а не «наша», потому что порой мне кажется, что внутренняя жизнь у Финна очень небогатая. Сказано это отнюдь не в обиду ему — у одних она богатая, у других нет. Я это связываю с его правдивостью. Люди с тонкой душевной организацией, вроде меня, слишком многое видят и потому никогда не могут дать прямой ответ. Разные стороны вопроса — вот что всегда меня терзало. И еще я связываю это с его умением объективно констатировать факты, когда тебе это меньше всего нужно — как яркий свет при головной боли. Возможно, впрочем, что Финн тоскует без внутренней жизни и потому прилепился ко мне — у меня-то внутренняя жизнь очень сложная и многогранная. Как бы там ни было, я считаю Финна обитателем моей вселенной и не могу вообразить, что у него есть своя, где обитаю я; такое положение, видимо, вполне приемлемо для нас обоих.

До открытия ресторанов оставалось еще больше двух часов, а сразу встретиться с Магдален мне было страшновато. Она, конечно, ждала, что я устрою сцену, я же не чувствовал в себе для этого достаточно энергии, да и не представлял себе, какую сцену следовало устроить. Это еще нужно было обдумать. Выставить человека за дверь — лучший способ заставить его поразмыслить над тем, что́ осталось по ту сторону двери. Мне нужно было время, чтобы попытаться определить свой статус.

— Хочешь, выпьем кофе у Лайонса? — с надеждой спросил я Финна.

— Не хочу, — ответил Финн. — Хватит с меня того, что я тебя ждал, а она надо мной измывалась. Ступай поговори с ней. — И он пошел вперед. Финн обозначает людей не иначе как местоимениями или окликами. Я поплелся за ним, стараясь выяснить, что же я собой представляю.

Зеленеющее древо жизни

А. Дорошевич

Когда писатель знакомит нас со своим героем, это нередко делается для того, чтобы ввести нас в мир книги: показать, как реагирует герой на жизненные обстоятельства, как он оказывается участником тех или иных событий, как группируются вокруг него другие персонажи. Личность самого героя, его взгляды, привязанности в значительном числе случаев — лишь побочный результат интереса автора к обступающей героя жизни. В романах Сноу, например, предметом внимания становятся различные круги английской интеллигенции: ученые, университетские профессора, государственные служащие. Словом, это то, что когда-то называлось «романом нравов». Что касается Айрис Мэрдок, то цель ее первого романа «Под сетью» — показать лишь один «нрав»: английского интеллигента-гуманитария, лондонского литератора-поденщика Джейка Донагью.

Герой писательницы не будет незнакомцем для русского читателя. И Чарльз Ламли из «Спеши вниз» Уэйна, и Джим Диксон из «Счастливчика Джима» Эмиса могут принять его в свое общество. Собственно, так и было: все три книги вышли приблизительно в одно время — в начале пятидесятых годов, и многие критики причислили их героев к категории людей, чей голос раздался потом со сцены в нашумевшей пьесе Осборна. Но Мэрдок все же стоит особняком. Для Уэйна и Эмиса главным вопросом остается как происходит столкновение их героя с окружающими; гримасы Джима Диксона потому и смешны, что мы можем лишь догадываться, что скрыто за ними. Роман Мэрдок — это прежде всего ответ на вопрос, что составляет предмет размышлений, забот и интересов ее героя.

Приключения Джейка Донагью служат как бы фотографическим «проявителем» его интеллектуального ландшафта. А в том, что такой процесс «проявления» происходит не только для читателя, но и для самого героя, заложен драматический ключ романа. Чтобы разобраться в предмете размышлений современного западного интеллигента, не обязательно тут же обращаться к новейшим теориям и концепциям. Мы знаем, правда, что Айрис Мэрдок — автор книги о Сартре и преподаватель философии в Оксфорде — приверженка экзистенциалистской философии. Вопросы, которые занимают Мэрдок в этом романе: отчуждение сознания от бытия, их противопоставление, ставились на протяжении всего нового времени. Особенно остра была эта проблема для романтиков. И Мэрдок в своем первом романе гораздо ближе к романтическому, чем к последовательно экзистенциалистскому взгляду, более полно выраженному в ее последующем творчестве.

Еще Гамлет и Фауст, стоящие у истоков нашей эпохи, хотели прорваться к действию и живой жизни из-под сети мертвых слов и абстракций. В этом смысле их можно назвать предшественниками тех интеллигентов сегодняшнего дня, кто подобно Джейку Донагью серьезно задумался о своем месте в мире.

В наше время предельного разделения труда определенному слою интеллигентов остается подвластным лишь то, благодаря чему они существуют в обществе, — «слова. слова. слова. » Поэтому самым непосредственным образом относится к роману замечание гетевского Мефистофеля, зовущего от абстракций к жизни:

Во всем подслушать жизнь стремясь, Хотят явленья обездушить,
Забыв, что если в них нарушить Одушевляющую связь,
То больше нечего и слушать.

Поисками этой «одушевляющей связи» и оборачиваются приключения Джейка, положенные в сюжет романа. «Одушевляющей связью» кажется ему любовь к Анне, «существу бездонному», ибо «назвать человека неисчерпаемым — значит попросту дать определение любви».

С этим чувством оказывается соотнесенной целая теория, подобная тютчевскому «мысль изреченная есть ложь». Она принадлежит киномагнату Хьюго Белфаундеру, которого, как и Анну, Джейк ищет на протяжении всего романа. Хьюго считает, что классификация уже немыслима, поскольку каждый предмет видится как единственный неповторимый». Теоретизирование, слова убивают ощущение жизни, или, опять обращаясь к «Фаусту»:

Бессодержательную речь
Всегда легко в слова облечь.
Из голых слов, ярясь и споря,
Возводят здания теорий.

Но дело не в демонстрации различных взглядов и не в полемике или соглашении главного героя с тезисом Хьюго «достичь правды в молчании». Целью является прежде всего правда, а не молчание, и из этого вытекает вопрос творчества, и не только множественного («художник знает, что любая теория — смерть»), а творчества, понимаемого в широком смысле слова: как жить, как творить свою жизнь.

Джейк, каким мы видим его в начале книги, занимается переводом второстепенных французских романов, чтобы, продавая свой труд, не вкладывать себя в него полностью; он не отдается целиком любви («слишком большая близость меня страшит»), чтобы «не прекращать беседы с самим собой». С нерешенными проблемами Джейк снова сталкивается, вновь встретив Анну, которую любил раньше, и увидев, что она под властью идей Хьюго (ее театр пантомимы ставит своей целью приблизиться к правде через молчание, таящее в себе много оттенков и возможностей).

Дальнейшие поиски Анны и Хьюго — это эпизоды из своеобразного «пути паломника» решению вопроса «как жить?». Герой «Спеши вниз» Уэйна, решив с самого начала рваться из общества, оказывается к концу своих скитаний в «золотой клетке», Джейк Донагью на протяжении всей книги ускользает из клеток и ловушек. Вот, взламывая замок, друзья освобождают его из квартиры сестры Анны, кинозвезды Сэди, где он был заперт; вот сам он ломает клетку, где сидит Мистер Марс, собака-кинозвезда; вот он — и это самое главное — отказывается от выгодной синекуры во вновь создаваемой кинокомпании. Джейк не согласился войти в позолоченную клетку, приготовленную ему миром корысти и махинаций, миром преуспевающего букмейкера Сэмми Старфилда и Сэди. А ведь именно к этому вели его безответственность и склонность к компромиссам.

Выбрать свой собственный путь учит Джейка любовь к Анне, образ которой о казался для него связанным с теорией молчания Хьюго Белфаундера, и, конечно же, добрый и бессловесный (что тоже важно) Мистер Марс. Ибо, как отмечает в своем послесловии к роману Д. Шестаков, Мэрдок очень любит вводить в повествование животных — они служат воплощением теплоты жизни (согреваясь теплом Марса, Джейк ночует на уличной скамейке), и в то же время их бесхитростное молчание хранит в себе ее тайну. Жизнь, как любовь, как молчание, неисчерпаема, и только при творческом отношении к ней можно это почувствовать. Поэтому Джейк отбрасывает компромиссы, которыми раньше покупал свою внутреннюю свободу, решает оставить перевод и всерьез заняться писательством. Выбор самостоятельной жизни и отказ от всего, что хоть как-то лишает ее творчества и заставляет изменять самому себе, сочетается у Джейка с признанием необходимости труда для общества. Но выбранная им работа санитара в больнице все же не является предательством своего пути, не предполагает продажи своих творческих способностей, как это происходило с Джейком, когда он переводил романы Жана-Пьера Бретейля, как это могло бы случиться, прими он денежное предложение стать сценаристом в новой кинокомпании. (Кстати, этот же мотив работы в больнице есть и у Уэйна.)

Читайте также:  Никто - краткое содержание книги Лиханова (сюжет произведения)

Таков моральный итог «паломничества» Джейка Донагью, а различные эпизоды романа служат ступенями внутренней самореализации героя, или, как упоминалось выше, его «проявления». Что процесс этот внутренний, видно хотя бы из того, как заканчивается роман: мы прощаемся с Джейком в той же самой лавочке в Сохо, откуда он начал свой путь. И даже сумма денег в его распоряжении остается после всех финансовых превратностей такой же, как и в исходной ситуации. Но в качестве напоминания о вынесенном уроке с ним остается Мистер Марс.

Все в романе подчинено общему замыслу: ни один эпизод, ни один персонаж не работают вхолостую. Вот Хьюго Белфаундер. Появившись лишь несколько раз, он отбрасывает тень на все повествование. Его незримое присутствие и странное обаяние, которое чувствует в нем Джейк, как бы материализуют идею об истинности несущего много возможностей молчания. Отсюда его увлечение пиротехникой, искусством недолговечным и потому, по его мнению, правдивым. Даже его богатство — тоже своеобразный намек на то, что оно сулит много возможностей. Вот Дэйв Гелман — логический позитивист, вот Лефти Тодд — сторонник политической активности, оба они занимают свое место в общем замысле, представляя различные жизненные позиции, среди которых ищет свой путь Джейк Донагью. Писательница строит повествование, где дажее, казалось бы, случайные мелкие замечания — вроде того, что не следует бояться потерять вертикальное положение при борьбе дзюдо или при плавании, — служат определенным целям: в данном случае вертикальное положение осмысливается как атрибут прямостоящего мыслящего животного (человека), положение, покинув которое, выходишь из мира абстрактного мышления.

Но такая рационалистичность совершенно незаметна при чтении романа. Местами — это увлекательная комическая пикареска, местами — чуть грустное лирическое повествование. Джейк Донагью был сразу узнан и принят той средой, откуда вышли и Джим Диксон, и Чарльз Ламли, и Джимми Портер: «Мы встречали его, вместе с ним шатались по пивным, вместе с ним снимали на двоих крохотные квартирки», — так писал известный английский критик Кеннет Тайней, сближая героев Осборна и Мэрдок. Всякая возможная нарочитость тут же нейтрализуется юмором, оживляющим конструкцию романа, и многочисленным» лирическими пассажами, в которых поэзия чувства одушевляет умозрительность идей. Кроме того, Мэрдок как бы оживляет декорации своей моральной драмы, ее герой все время находится в контакте со своим городом, он жжет в нем: «Я оглядел дом с недоверчивым любопытством, и он словно ответил мне тем же». Описания Лондона с его церквами, пивными, автобусами вещественны и в то же время поэтичны. И уж совсем романтический оттенок придает писательница парижскому эпизоду. Увидев Анну в толпе, празднующей 14 июля, Джейк теряет ее (уже навсегда) в аллеях сада Тюильри – вместо Анны к нему оборачивается другая женщина. «Я пошатнулся, как от удара ножом. Белая блузка ввела меня в заблуждение. Минуту мы смотрели друг на друга, потом я отвернулся. Я прислонился к дереву. И тут же бросился бежать, поглядывая то вправо, то влево. Анна должна быть где-то рядом. Но в роще было очень темно. Через минуту я очутился у ступеней зала для игры в мяч. За железной решеткой горела огнями площадь Согласия, где в громкой мешанине из музыки и голосов танцевали тысячи людей. Шум этот разразился надо мною внезапно. Я отпрянул, будто мне швырнули в лицо щепотку перца, и ринулся назад, под деревьям» И это не единственное проявление романтических мотивов романа — они подробно разобраны в послесловии к его русскому изданию.)

Итак, Джейк Донагью не соблазнился подачками: «Дело моей жизни лежит в другой стороне. У меня есть своя дорога, и если по ней не пойду, она так и останется не хоженой. Долго ли еще я буду медлить?» Мы покидаем его, размышляющим о «чудесах нашей жизни», зная, что он честно буде смотреть ей в лицо.

Л-ра: Иностранная литература. – 1966. – № 8. – С. 262-264.

Ключевые слова: Айрис Мёрдок,Jean Iris Murdoch,«Под сетью»,критика на творчество Айрис Мёрдок,критика на произведения Айрис Мёрдок,скачать критику,скачать бесплатно,английская литература 20 в.

Айрис Мердок – Под сетью

Айрис Мердок – Под сетью краткое содержание

Под сетью читать онлайн бесплатно

Все сплошь до конца — потери:

Погоня твоя — за зверем!

В любви изменили все,

Никто не остался верен.

И войны твои — впустую.

Одно хорошо — все минует

И старому веку на смену

Увидим пору иную.

Драйден, «Светская маска»

Финн ждал меня на углу, и при виде его я сразу понял, что дело неладно. Обычно Финн ждет меня в постели или прислонившись к дверному косяку и закрыв глаза. К тому же меня задержала забастовка. Я и всегда-то ненавижу обратный путь в Англию и бываю безутешен до тех пор, пока мне не удается уйти с головой в любимый Лондон и я уже не помню, что уезжал. А тут можете себе представить, как мне было весело, когда пришлось болтаться без дела в Ньюхейвене, дожидаясь, пока опять пойдут поезда, а из ноздрей у меня еще не выветрился запах Франции. В довершение всего коньяк, который я всегда провожу благополучно, отобрали на таможне, так что, когда закрылись рестораны, я оказался целиком во власти мучительного болезненного самоанализа. Бодрящей объективности отрешенного созерцания человек моего склада не способен достигнуть в незнакомом английском городе, даже когда ему не нужно вдобавок тревожиться о поездах. Поезда вообще не полезны для нервов. Про что людям снились кошмары, когда еще не было поездов? По всем этим причинам, вместе взятым, мне не понравилось, что Финн ждет меня на улице.

Увидев Финна, я сейчас же остановился и поставил чемоданы на землю. Они были набиты французскими книгами и очень тяжелые. Я крикнул: «Эй!» — и Финн медленно двинулся ко мне. Финн никогда не торопится. Мне трудно бывает объяснить наши с ним отношения. Нельзя сказать, чтобы он был мой слуга. Зачастую его скорее можно назвать моим импресарио. Иногда я его содержу, иногда он меня — смотря по обстоятельствам. В общем, всякому ясно, что он мне не ровня. Его имя — Питер О’Финни, но это не страшно, все зовут его просто Финн, и он приходится мне каким-то дальним родственником — так по крайней мере он утверждает, а мне лень проверять. Но у людей всегда создается впечатление, что он мой слуга, у меня и у самого бывает такое впечатление, хотя объяснить, почему это так, я бы не взялся. Иногда я приписываю это тому, что Финн — смиренное существо, что он как-то невольно остается в тени и играет вторую скрипку. Если нам не хватает кроватей, на полу всегда спит Финн, и это кажется вполне в порядке вещей. Правда, я вечно даю Финну распоряжения, но только оттого, что сам он, по-моему, не умеет придумывать, чем заняться. Некоторые мои знакомые считают, что у Финна не все дома, но это неверно: он отлично соображает, что к чему.

Когда Финн подошел наконец ко мне, я указал ему на один из чемоданов, но он его не поднял. Вместо этого он сел на него и обратил на меня взгляд, полный печали. Я сел на второй чемодан, и некоторое время мы сидели молча. Я устал, мне не хотелось расспрашивать Финна — подожду, пока сам расскажет. Он обожает неприятности, все равно, свои или чужие, и особенное удовольствие ему доставляет сообщать дурные вести. Финн довольно красив долговязой, меланхолической красотой; у него длинные прямые темные волосы и костлявое ирландское лицо. Он на голову выше меня (я невысок ростом), но немного сутулится. От его скорбного взгляда у меня упало сердце.

— Что случилось? — спросил я наконец.

— Она нас гонит с квартиры, — отвечал Финн.

Принять это всерьез было невозможно.

— Перестань, — сказал я ласково. — Кроме шуток, что это значит?

— Велит нам выметаться, — сказал Финн. — Обоим. Сегодня. Сейчас же.

Финн любит каркать, но он никогда не лжет, даже не преувеличивает. Однако я все еще отказывался верить.

— Но почему? Что мы такого сделали?

— Мы-то ничего не сделали, а вот она хочет кое-что сделать. Решила выйти замуж.

Это был удар. Я дрогнул, но тут же сказал себе: а почему бы и нет? Я справедлив и терпим. И в следующую минуту я уже прикидывал, куда нам податься.

— Но она мне ничего не говорила, — сказал я.

— Ты не спрашивал.

Это была правда. За последнее время личная жизнь Магдален перестала меня интересовать. Если она вздумала обручиться с другим мужчиной, винить в этом я мог только себя.

— Кто он? — спросил я.

— Да, у него своя машина.

Это был критерий Финна, а в то время, пожалуй, и мой тоже.

— От этих женщин можно заболеть, — сказал Финн. Съезжать с квартиры улыбалось ему не больше, чем мне.

Я опять помолчал, ощущая тупую физическую боль, в которой ревность и уязвленное самолюбие мешались с горьким чувством бездомности. Вот мы пыльным, жарким июльским утром сидим на Эрлс-Корт-роуд на двух чемоданах, и куда нам теперь деваться? Так бывало всегда. Стоило мне с великим трудом навести порядок в своей вселенной и начать в ней жить, как она взрывалась, снова рассыпаясь вдребезги, и мы с Финном повисали в воздухе. Я говорю «моя вселенная», а не «наша», потому что порой мне кажется, что внутренняя жизнь у Финна очень небогатая. Сказано это отнюдь не в обиду ему — у одних она богатая, у других нет. Я это связываю с его правдивостью. Люди с тонкой душевной организацией, вроде меня, слишком многое видят и потому никогда не могут дать прямой ответ. Разные стороны вопроса — вот что всегда меня терзало. И еще я связываю это с его умением объективно констатировать факты, когда тебе это меньше всего нужно — как яркий свет при головной боли. Возможно, впрочем, что Финн тоскует без внутренней жизни и потому прилепился ко мне — у меня-то внутренняя жизнь очень сложная и многогранная. Как бы там ни было, я считаю Финна обитателем моей вселенной и не могу вообразить, что у него есть своя, где обитаю я; такое положение, видимо, вполне приемлемо для нас обоих.

До открытия ресторанов оставалось еще больше двух часов, а сразу встретиться с Магдален мне было страшновато. Она, конечно, ждала, что я устрою сцену, я же не чувствовал в себе для этого достаточно энергии, да и не представлял себе, какую сцену следовало устроить. Это еще нужно было обдумать. Выставить человека за дверь — лучший способ заставить его поразмыслить над тем, что́ осталось по ту сторону двери. Мне нужно было время, чтобы попытаться определить свой статус.

— Хочешь, выпьем кофе у Лайонса? — с надеждой спросил я Финна.

— Не хочу, — ответил Финн. — Хватит с меня того, что я тебя ждал, а она надо мной измывалась. Ступай поговори с ней. — И он пошел вперед. Финн обозначает людей не иначе как местоимениями или окликами. Я поплелся за ним, стараясь выяснить, что же я собой представляю.

Магдален жила на Эрлс-Корт-роуд, в одном из этих отвратных домов-тяжеловесов. Она занимала верхнюю половину дома; там прожил и я больше полутора лет, и Финн тоже. Мы с Финном жили на четвертом этаже, в лабиринте мансард, а Магдален — на третьем (это, впрочем, не значит, что мы не виделись часто и подолгу, особенно вначале). Я уже стал привыкать к тому, что здесь я у себя дома. К Магдален иногда приходили знакомые мужчины, я ничего не имел против и ни о чем не расспрашивал. Мне это даже нравилось, потому что у меня тогда оставалось больше времени для работы, или, вернее, для туманных и бесприбыльных размышлений, которые я люблю больше всего на свете. Мы жили уютно, как две половинки грецкого ореха в одной скорлупе. Мало того, я почти ничего не платил за квартиру, а это тоже плюс. Ничто меня так не раздражает, как платить за квартиру.

Нужно пояснить, что Магдален — машинистка в Сити, или, вернее, была, когда началась рассказанная здесь история. Однако это не самая характерная ее черта. Главное ее занятие — быть самой собой, и на это она тратит бездну времени и ухищрений. Свои усилия она направляет по линии, подсказанной дамскими журналами и кино, и если ей, несмотря на прилежное изучение самых модных канонов обольстительности, не удалось окончательно себя обезличить, то объясняется это лишь каким-то не иссякающим в ней ключом врожденной живучести. Красивой ее назвать нельзя — это определение я употребляю скупо; но она миловидна и привлекательна. Ее миловидность это правильные черты и превосходный цвет лица, который она прикрывает маской персикового грима, так что все лицо становится гладким и невыразительным, как алебастр. Ее завитые волосы всегда уложены по той моде, какая на данный день объявлена самой последней. Они выкрашены в цвет золота. Женщины воображают, что красота — это наибольшее приближение к некой гармоничной норме. Они не делают себя неразличимо похожими только потому, что у них нет на это времени, денег и технических возможностей. Кинозвезд, у которых все это есть, и в самом деле не отличишь одну от другой. Привлекательность Магдален — в ее глазах и в живости выражения и повадки. Глаза — единственное в лице, чего никак не скроешь; во всяком случае, такого средства еще не изобрели. Глаза, как известно, зеркало души; их нельзя закрасить или хотя бы побрызгать золотой пылью. У Магдален глаза большие, серые, миндалевидные и блестят, как камушки под дождем. Время от времени она зарабатывает уйму денег — не машинкой, а позируя фотографам; она вполне соответствует ходячему представлению о хорошенькой молодой женщине.

Читайте также:  Новая жизнь - краткое содержание сборника Данте (сюжет произведения)

Зеленеющее древо жизни

А. Дорошевич

Когда писатель знакомит нас со своим героем, это нередко делается для того, чтобы ввести нас в мир книги: показать, как реагирует герой на жизненные обстоятельства, как он оказывается участником тех или иных событий, как группируются вокруг него другие персонажи. Личность самого героя, его взгляды, привязанности в значительном числе случаев — лишь побочный результат интереса автора к обступающей героя жизни. В романах Сноу, например, предметом внимания становятся различные круги английской интеллигенции: ученые, университетские профессора, государственные служащие. Словом, это то, что когда-то называлось «романом нравов». Что касается Айрис Мэрдок, то цель ее первого романа «Под сетью» — показать лишь один «нрав»: английского интеллигента-гуманитария, лондонского литератора-поденщика Джейка Донагью.

Герой писательницы не будет незнакомцем для русского читателя. И Чарльз Ламли из «Спеши вниз» Уэйна, и Джим Диксон из «Счастливчика Джима» Эмиса могут принять его в свое общество. Собственно, так и было: все три книги вышли приблизительно в одно время — в начале пятидесятых годов, и многие критики причислили их героев к категории людей, чей голос раздался потом со сцены в нашумевшей пьесе Осборна. Но Мэрдок все же стоит особняком. Для Уэйна и Эмиса главным вопросом остается как происходит столкновение их героя с окружающими; гримасы Джима Диксона потому и смешны, что мы можем лишь догадываться, что скрыто за ними. Роман Мэрдок — это прежде всего ответ на вопрос, что составляет предмет размышлений, забот и интересов ее героя.

Приключения Джейка Донагью служат как бы фотографическим «проявителем» его интеллектуального ландшафта. А в том, что такой процесс «проявления» происходит не только для читателя, но и для самого героя, заложен драматический ключ романа. Чтобы разобраться в предмете размышлений современного западного интеллигента, не обязательно тут же обращаться к новейшим теориям и концепциям. Мы знаем, правда, что Айрис Мэрдок — автор книги о Сартре и преподаватель философии в Оксфорде — приверженка экзистенциалистской философии. Вопросы, которые занимают Мэрдок в этом романе: отчуждение сознания от бытия, их противопоставление, ставились на протяжении всего нового времени. Особенно остра была эта проблема для романтиков. И Мэрдок в своем первом романе гораздо ближе к романтическому, чем к последовательно экзистенциалистскому взгляду, более полно выраженному в ее последующем творчестве.

Еще Гамлет и Фауст, стоящие у истоков нашей эпохи, хотели прорваться к действию и живой жизни из-под сети мертвых слов и абстракций. В этом смысле их можно назвать предшественниками тех интеллигентов сегодняшнего дня, кто подобно Джейку Донагью серьезно задумался о своем месте в мире.

В наше время предельного разделения труда определенному слою интеллигентов остается подвластным лишь то, благодаря чему они существуют в обществе, — «слова. слова. слова. » Поэтому самым непосредственным образом относится к роману замечание гетевского Мефистофеля, зовущего от абстракций к жизни:

Во всем подслушать жизнь стремясь, Хотят явленья обездушить,
Забыв, что если в них нарушить Одушевляющую связь,
То больше нечего и слушать.

Поисками этой «одушевляющей связи» и оборачиваются приключения Джейка, положенные в сюжет романа. «Одушевляющей связью» кажется ему любовь к Анне, «существу бездонному», ибо «назвать человека неисчерпаемым — значит попросту дать определение любви».

С этим чувством оказывается соотнесенной целая теория, подобная тютчевскому «мысль изреченная есть ложь». Она принадлежит киномагнату Хьюго Белфаундеру, которого, как и Анну, Джейк ищет на протяжении всего романа. Хьюго считает, что классификация уже немыслима, поскольку каждый предмет видится как единственный неповторимый». Теоретизирование, слова убивают ощущение жизни, или, опять обращаясь к «Фаусту»:

Бессодержательную речь
Всегда легко в слова облечь.
Из голых слов, ярясь и споря,
Возводят здания теорий.

Но дело не в демонстрации различных взглядов и не в полемике или соглашении главного героя с тезисом Хьюго «достичь правды в молчании». Целью является прежде всего правда, а не молчание, и из этого вытекает вопрос творчества, и не только множественного («художник знает, что любая теория — смерть»), а творчества, понимаемого в широком смысле слова: как жить, как творить свою жизнь.

Джейк, каким мы видим его в начале книги, занимается переводом второстепенных французских романов, чтобы, продавая свой труд, не вкладывать себя в него полностью; он не отдается целиком любви («слишком большая близость меня страшит»), чтобы «не прекращать беседы с самим собой». С нерешенными проблемами Джейк снова сталкивается, вновь встретив Анну, которую любил раньше, и увидев, что она под властью идей Хьюго (ее театр пантомимы ставит своей целью приблизиться к правде через молчание, таящее в себе много оттенков и возможностей).

Дальнейшие поиски Анны и Хьюго — это эпизоды из своеобразного «пути паломника» решению вопроса «как жить?». Герой «Спеши вниз» Уэйна, решив с самого начала рваться из общества, оказывается к концу своих скитаний в «золотой клетке», Джейк Донагью на протяжении всей книги ускользает из клеток и ловушек. Вот, взламывая замок, друзья освобождают его из квартиры сестры Анны, кинозвезды Сэди, где он был заперт; вот сам он ломает клетку, где сидит Мистер Марс, собака-кинозвезда; вот он — и это самое главное — отказывается от выгодной синекуры во вновь создаваемой кинокомпании. Джейк не согласился войти в позолоченную клетку, приготовленную ему миром корысти и махинаций, миром преуспевающего букмейкера Сэмми Старфилда и Сэди. А ведь именно к этому вели его безответственность и склонность к компромиссам.

Выбрать свой собственный путь учит Джейка любовь к Анне, образ которой о казался для него связанным с теорией молчания Хьюго Белфаундера, и, конечно же, добрый и бессловесный (что тоже важно) Мистер Марс. Ибо, как отмечает в своем послесловии к роману Д. Шестаков, Мэрдок очень любит вводить в повествование животных — они служат воплощением теплоты жизни (согреваясь теплом Марса, Джейк ночует на уличной скамейке), и в то же время их бесхитростное молчание хранит в себе ее тайну. Жизнь, как любовь, как молчание, неисчерпаема, и только при творческом отношении к ней можно это почувствовать. Поэтому Джейк отбрасывает компромиссы, которыми раньше покупал свою внутреннюю свободу, решает оставить перевод и всерьез заняться писательством. Выбор самостоятельной жизни и отказ от всего, что хоть как-то лишает ее творчества и заставляет изменять самому себе, сочетается у Джейка с признанием необходимости труда для общества. Но выбранная им работа санитара в больнице все же не является предательством своего пути, не предполагает продажи своих творческих способностей, как это происходило с Джейком, когда он переводил романы Жана-Пьера Бретейля, как это могло бы случиться, прими он денежное предложение стать сценаристом в новой кинокомпании. (Кстати, этот же мотив работы в больнице есть и у Уэйна.)

Таков моральный итог «паломничества» Джейка Донагью, а различные эпизоды романа служат ступенями внутренней самореализации героя, или, как упоминалось выше, его «проявления». Что процесс этот внутренний, видно хотя бы из того, как заканчивается роман: мы прощаемся с Джейком в той же самой лавочке в Сохо, откуда он начал свой путь. И даже сумма денег в его распоряжении остается после всех финансовых превратностей такой же, как и в исходной ситуации. Но в качестве напоминания о вынесенном уроке с ним остается Мистер Марс.

Все в романе подчинено общему замыслу: ни один эпизод, ни один персонаж не работают вхолостую. Вот Хьюго Белфаундер. Появившись лишь несколько раз, он отбрасывает тень на все повествование. Его незримое присутствие и странное обаяние, которое чувствует в нем Джейк, как бы материализуют идею об истинности несущего много возможностей молчания. Отсюда его увлечение пиротехникой, искусством недолговечным и потому, по его мнению, правдивым. Даже его богатство — тоже своеобразный намек на то, что оно сулит много возможностей. Вот Дэйв Гелман — логический позитивист, вот Лефти Тодд — сторонник политической активности, оба они занимают свое место в общем замысле, представляя различные жизненные позиции, среди которых ищет свой путь Джейк Донагью. Писательница строит повествование, где дажее, казалось бы, случайные мелкие замечания — вроде того, что не следует бояться потерять вертикальное положение при борьбе дзюдо или при плавании, — служат определенным целям: в данном случае вертикальное положение осмысливается как атрибут прямостоящего мыслящего животного (человека), положение, покинув которое, выходишь из мира абстрактного мышления.

Но такая рационалистичность совершенно незаметна при чтении романа. Местами — это увлекательная комическая пикареска, местами — чуть грустное лирическое повествование. Джейк Донагью был сразу узнан и принят той средой, откуда вышли и Джим Диксон, и Чарльз Ламли, и Джимми Портер: «Мы встречали его, вместе с ним шатались по пивным, вместе с ним снимали на двоих крохотные квартирки», — так писал известный английский критик Кеннет Тайней, сближая героев Осборна и Мэрдок. Всякая возможная нарочитость тут же нейтрализуется юмором, оживляющим конструкцию романа, и многочисленным» лирическими пассажами, в которых поэзия чувства одушевляет умозрительность идей. Кроме того, Мэрдок как бы оживляет декорации своей моральной драмы, ее герой все время находится в контакте со своим городом, он жжет в нем: «Я оглядел дом с недоверчивым любопытством, и он словно ответил мне тем же». Описания Лондона с его церквами, пивными, автобусами вещественны и в то же время поэтичны. И уж совсем романтический оттенок придает писательница парижскому эпизоду. Увидев Анну в толпе, празднующей 14 июля, Джейк теряет ее (уже навсегда) в аллеях сада Тюильри – вместо Анны к нему оборачивается другая женщина. «Я пошатнулся, как от удара ножом. Белая блузка ввела меня в заблуждение. Минуту мы смотрели друг на друга, потом я отвернулся. Я прислонился к дереву. И тут же бросился бежать, поглядывая то вправо, то влево. Анна должна быть где-то рядом. Но в роще было очень темно. Через минуту я очутился у ступеней зала для игры в мяч. За железной решеткой горела огнями площадь Согласия, где в громкой мешанине из музыки и голосов танцевали тысячи людей. Шум этот разразился надо мною внезапно. Я отпрянул, будто мне швырнули в лицо щепотку перца, и ринулся назад, под деревьям» И это не единственное проявление романтических мотивов романа — они подробно разобраны в послесловии к его русскому изданию.)

Итак, Джейк Донагью не соблазнился подачками: «Дело моей жизни лежит в другой стороне. У меня есть своя дорога, и если по ней не пойду, она так и останется не хоженой. Долго ли еще я буду медлить?» Мы покидаем его, размышляющим о «чудесах нашей жизни», зная, что он честно буде смотреть ей в лицо.

Л-ра: Иностранная литература. – 1966. – № 8. – С. 262-264.

Ключевые слова: Айрис Мёрдок,Jean Iris Murdoch,«Под сетью»,критика на творчество Айрис Мёрдок,критика на произведения Айрис Мёрдок,скачать критику,скачать бесплатно,английская литература 20 в.

Айрис Мердок – Под сетью

Айрис Мердок – Под сетью краткое содержание

Одиночества встречаются, сталкиваются, схлестываются. Пытаются вырваться из накрывшей их цепи случайностей, нелепостей, совпадений. Но сеть возможно разорвать лишь ценой собственной, в осколки разлетевшейся жизни, потому что сеть — это и есть жизнь…

«Под сетью» — первая книга Айрис Мёрдок, благодаря которой писательница сразу завоевала себе особое место в английской литературе.

Перевод с английского Марии Лорие.

Под сетью – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Все сплошь до конца — потери:

Погоня твоя — за зверем!

В любви изменили все,

Никто не остался верен.

И войны твои — впустую.

Одно хорошо — все минует

И старому веку на смену

Увидим пору иную.

Драйден, «Светская маска»

Финн ждал меня на углу, и при виде его я сразу понял, что дело неладно. Обычно Финн ждет меня в постели или прислонившись к дверному косяку и закрыв глаза. К тому же меня задержала забастовка. Я и всегда-то ненавижу обратный путь в Англию и бываю безутешен до тех пор, пока мне не удается уйти с головой в любимый Лондон и я уже не помню, что уезжал. А тут можете себе представить, как мне было весело, когда пришлось болтаться без дела в Ньюхейвене, дожидаясь, пока опять пойдут поезда, а из ноздрей у меня еще не выветрился запах Франции. В довершение всего коньяк, который я всегда провожу благополучно, отобрали на таможне, так что, когда закрылись рестораны, я оказался целиком во власти мучительного болезненного самоанализа. Бодрящей объективности отрешенного созерцания человек моего склада не способен достигнуть в незнакомом английском городе, даже когда ему не нужно вдобавок тревожиться о поездах. Поезда вообще не полезны для нервов. Про что людям снились кошмары, когда еще не было поездов? По всем этим причинам, вместе взятым, мне не понравилось, что Финн ждет меня на улице.

Читайте также:  Исповедь - краткое содержание книги Руссо (сюжет произведения)

Увидев Финна, я сейчас же остановился и поставил чемоданы на землю. Они были набиты французскими книгами и очень тяжелые. Я крикнул: «Эй!» — и Финн медленно двинулся ко мне. Финн никогда не торопится. Мне трудно бывает объяснить наши с ним отношения. Нельзя сказать, чтобы он был мой слуга. Зачастую его скорее можно назвать моим импресарио. Иногда я его содержу, иногда он меня — смотря по обстоятельствам. В общем, всякому ясно, что он мне не ровня. Его имя — Питер О’Финни, но это не страшно, все зовут его просто Финн, и он приходится мне каким-то дальним родственником — так по крайней мере он утверждает, а мне лень проверять. Но у людей всегда создается впечатление, что он мой слуга, у меня и у самого бывает такое впечатление, хотя объяснить, почему это так, я бы не взялся. Иногда я приписываю это тому, что Финн — смиренное существо, что он как-то невольно остается в тени и играет вторую скрипку. Если нам не хватает кроватей, на полу всегда спит Финн, и это кажется вполне в порядке вещей. Правда, я вечно даю Финну распоряжения, но только оттого, что сам он, по-моему, не умеет придумывать, чем заняться. Некоторые мои знакомые считают, что у Финна не все дома, но это неверно: он отлично соображает, что к чему.

Когда Финн подошел наконец ко мне, я указал ему на один из чемоданов, но он его не поднял. Вместо этого он сел на него и обратил на меня взгляд, полный печали. Я сел на второй чемодан, и некоторое время мы сидели молча. Я устал, мне не хотелось расспрашивать Финна — подожду, пока сам расскажет. Он обожает неприятности, все равно, свои или чужие, и особенное удовольствие ему доставляет сообщать дурные вести. Финн довольно красив долговязой, меланхолической красотой; у него длинные прямые темные волосы и костлявое ирландское лицо. Он на голову выше меня (я невысок ростом), но немного сутулится. От его скорбного взгляда у меня упало сердце.

— Что случилось? — спросил я наконец.

— Она нас гонит с квартиры, — отвечал Финн.

Принять это всерьез было невозможно.

— Перестань, — сказал я ласково. — Кроме шуток, что это значит?

— Велит нам выметаться, — сказал Финн. — Обоим. Сегодня. Сейчас же.

Финн любит каркать, но он никогда не лжет, даже не преувеличивает. Однако я все еще отказывался верить.

— Но почему? Что мы такого сделали?

— Мы-то ничего не сделали, а вот она хочет кое-что сделать. Решила выйти замуж.

Это был удар. Я дрогнул, но тут же сказал себе: а почему бы и нет? Я справедлив и терпим. И в следующую минуту я уже прикидывал, куда нам податься.

— Но она мне ничего не говорила, — сказал я.

— Ты не спрашивал.

Это была правда. За последнее время личная жизнь Магдален перестала меня интересовать. Если она вздумала обручиться с другим мужчиной, винить в этом я мог только себя.

— Кто он? — спросил я.

— Да, у него своя машина.

Это был критерий Финна, а в то время, пожалуй, и мой тоже.

— От этих женщин можно заболеть, — сказал Финн. Съезжать с квартиры улыбалось ему не больше, чем мне.

Я опять помолчал, ощущая тупую физическую боль, в которой ревность и уязвленное самолюбие мешались с горьким чувством бездомности. Вот мы пыльным, жарким июльским утром сидим на Эрлс-Корт-роуд на двух чемоданах, и куда нам теперь деваться? Так бывало всегда. Стоило мне с великим трудом навести порядок в своей вселенной и начать в ней жить, как она взрывалась, снова рассыпаясь вдребезги, и мы с Финном повисали в воздухе. Я говорю «моя вселенная», а не «наша», потому что порой мне кажется, что внутренняя жизнь у Финна очень небогатая. Сказано это отнюдь не в обиду ему — у одних она богатая, у других нет. Я это связываю с его правдивостью. Люди с тонкой душевной организацией, вроде меня, слишком многое видят и потому никогда не могут дать прямой ответ. Разные стороны вопроса — вот что всегда меня терзало. И еще я связываю это с его умением объективно констатировать факты, когда тебе это меньше всего нужно — как яркий свет при головной боли. Возможно, впрочем, что Финн тоскует без внутренней жизни и потому прилепился ко мне — у меня-то внутренняя жизнь очень сложная и многогранная. Как бы там ни было, я считаю Финна обитателем моей вселенной и не могу вообразить, что у него есть своя, где обитаю я; такое положение, видимо, вполне приемлемо для нас обоих.

До открытия ресторанов оставалось еще больше двух часов, а сразу встретиться с Магдален мне было страшновато. Она, конечно, ждала, что я устрою сцену, я же не чувствовал в себе для этого достаточно энергии, да и не представлял себе, какую сцену следовало устроить. Это еще нужно было обдумать. Выставить человека за дверь — лучший способ заставить его поразмыслить над тем, что́ осталось по ту сторону двери. Мне нужно было время, чтобы попытаться определить свой статус.

— Хочешь, выпьем кофе у Лайонса? — с надеждой спросил я Финна.

— Не хочу, — ответил Финн. — Хватит с меня того, что я тебя ждал, а она надо мной измывалась. Ступай поговори с ней. — И он пошел вперед. Финн обозначает людей не иначе как местоимениями или окликами. Я поплелся за ним, стараясь выяснить, что же я собой представляю.

Рецензия Lejkin на книгу Под сетью

Под сетью

Купить книгу в магазинах:

Одиночества встречаются, сталкиваются, схлестываются. Пытаются вырваться из накрывшей их цепи случайностей, нелепостей, совпадений. Но сеть возможно разорвать лишь ценой собственной, в осколки разлетевшейся жизни, потому что сеть – это и есть жизнь.

Я люблю Анну и сосиски

Я предал деньги (своего Бога – бога Лавандоса). Я Иуда! Прекрасный парадокс в стиле Оскара Уайльда. Вот какой была Мердок в юности. Со временем от нее остались только старческое кряхтение и, отягощенные чужой философией, мысли. Самостоятельные все же, но неповоротливые. Что жизнь, сцуко, делает с женщинами. Все мы попадаем под чье-то влияние. Выбираем конкретных людей – под чье влияние попасть. Сложновато, конечно, особливо в молодости. Поэтому наши родители пытаются впихнуть нас в определенную среду. Логичнее было бы научить выбирать самому. Особенно, если природа наделила всеми экзистенциальными задатками как Айрис Мердок. В то безоблачное время Бог, по мнению 35-летней девочки-писательницы, определялся степенью комфорта (читай “степенью скуки”, она же “богема”) с большой долей демагогии (деньги, периодически вытесняемые виски). По сути, “Под сетью” – гимн индивидуализму, а не любви. Древняя мысль о любви к ближнему, а не к самому себе. Вернее, сие даже любовью не назовешь. Приручение лис, но не тех, что у Экзюпери, а других, которые нужны исключительно для того, чтобы с ними иногда общаться в баре.

Песнь индивидуализма проще поется мужским голосом. Женщине вообще никакая уравниловка не грозит (то есть, женщина – это не половая принадлежность, а индивидуализм) до тех пор, пока она замуж не выйдет. А не выйдет, так скажут, что никому не нужна. Если же учесть, например, нынешние тенденции увеличения брачного возраста, статистику разводов и тот факт, что женщин в нашей стране намного больше, то можно только на этом основании сделать вывод, что всеобщего равенства нам не видать. О коммунизме, собственно в “Под сетью” говорится еще и прямым текстом. Там много о чем говорится – произведение являет собою некий грязевой поток, который вобрал в себя по дороге к подножью вообще все, что можно. Очень напоминает мне мои собственные отзывы на некоторые книги, когда главным является – обозначить лично для себя какие-то моменты повествования, делая все возможное, чтобы читатель ничего не понял.

“Под сетью” – раннее произведение Мердок, а потому его, в отличии от более поздних шедевров, равнодушным никак не назовешь. Автор еще этому не научилась. “Под сетью” довольно живое, очень разноплановое, с кучей тараканов, чтение захватывает с первых страниц. О любви, как и в других произведениях Мердок, нет ни слова. Но всепоглощающая стандартная сказка Мердок уже пробивается через хаотичные строки этого произведения. Хронология трудов автора – в “Под сетью” она еще мечется в поисках себя любимой, в “Сне Бруно” находит прибежище в размышлениях, “Черный принц” – это уже хоспис. Почему-то уверен, что никакого промежуточного состояния между этими произведениями у Мердок не было. Как короткая весна средней полосы России, которая мимолетная и сугубо символическая, у нее юность сразу сменилась старостью.

В ходе повествования автор так много врет, что от этого начинаешь уставать. Самый убедительный и выдаваемый за грезы любви отрывок, это когда главный герой довольно долго (в тексте) бродит по Парижу пьяный. У нас вообще каждый, состоящий в рядах защитников престижа отечества, считает своим долгом нажраться в хлам где-нибудь в районе Тюильри. Мы таким образом продолжаем добрые традиции выжратого на том самом месте нашими именитыми предшественниками Дидро, Мопассаном, Сартром, Уэльбеком. И еще много тысяч имен. Этот кусок текста в “Под сетью” самый достоверный и самый неинтересный. Неудачная смесь Белля с Ремарком. Коктейли у Мердок не очень получаются. Налейте чистого Андре Жида.

Как прекрасно Мердок пишет о любви! Сколь трогательно, проникновенно и возвышенно! Приходится придерживать челюсть двумя руками, чтобы навязчивая зевота ее ненароком не вывернула. Эта женщина вообще никого и никогда не любила. У разочаровавшихся мужчин подобного мыслительного плана хотя бы проступает какая-то к кому-то ненависть. Хоть какой-то намек на чувства. У Мердок же все ровно и лениво. Ей самой писать на эту тему так невообразимо скучно, остается только издеваться над читателями по типу “вы, быдло примитивное, хотели глупую любовную истории – вот вам, наслаждайтесь”.

Мужчина, от имени которого идет повествование в “Под сетью” более убедителен, чем все последующие (а их много, ибо Мердок с известной настойчивость писала от лица мужчины). Парадоксальным образом из него получился удовлетворительный мужчина потому, что он сохранил еще много женского. Мы вообще относимся к прикидывающейся мужчиной женщине с большим сочувствием, стараемся ее понять и ободрить, читательницы так вовсе. У Мердок же создается ощущение, что под мужчину косит не женщина, а какой-то транссексуал. Женская читательская аудитория при этом молчит, потому как такой образ мужчины ей выгоден, да и мужчиной при жизни им побывать не удалось, чтобы сравнивать. Причем герой у автора мыслит очень даже по-мужски, формами, а не предметами, очень убедительно. Только одного мышления недостаточно. Юбка Айрис Мердок выглядывает у него из карманов, из ширинки, лезет куда-то вверх, застилает глаза. В итоге, перед нами по существу чепуха, но чепуха занятная, а это, применительно к автору, самое главное.

Краткое содержание романа “Под сетью” без единого спойлера.

Утро переливалось всеми красками Парижа, как обычно, не было понятно – город ли это, название ли ресторана, не все ли равно. Вышколенный официант с Закрытых Вечеринок, разглядев во мне высокого интеллигента, бросал на меня попеременно одобрительные и сексуальные взгляды. Нес уже к аперитиву солянку. Солянка за 777. В ней умещается вся размашистая ширина похмельного утра, утра нового, утра запойного. Он ее нес, а я любил Анну. Сидел, высчитывая стоимость заказанного, подмигивал одним глазом барменше, имевшей весомый задок и не менее весомый передок, другим же глазом анализировал то, что происходило на мониторе – какую-то утреннюю свежесть французской скабрезности. Но я любил Анну. Официант перелил благоухающую солянку из горшочка в тарелку и налил мне водки. “Как я ее люблю, “- подумал я. Официант мелко заморгал глазами и закивал головой. Оказалось, что думаю я вслух. Действительно, как можно не любить такую солянку, такую водку и такую родину. Но я люблю, как ее там, . Анну! Пойду, санитаром устроюсь в 33 горбольницу. Зачем? Дурацкий вопрос. Вопросы вообще дурацкие. Зачем спрашивать, если можно молча мыть полы.

Ссылка на основную публикацию