Обещание на рассвете – краткое содержание романа Гари (сюжет произведения)

Роман Гари – Обещание на рассвете

Роман Гари – Обещание на рассвете краткое содержание

Обещание на рассвете читать онлайн бесплатно

ОБЕЩАНИЕ НА РАССВЕТЕ

Ну вот и все. Я лежу на пустынном пляже Биг-Сур, на том же месте, где и упал. Все растворяется в нежной морской дымке, на горизонте ни паруса; на скале напротив тысячи птиц, на другой — семейство тюленей: самоотверженный папаша неутомимо выныривает из волн с рыбой в пасти, поблескивая на солнце. Иногда крачки садятся так близко, что я замираю и давняя мечта просыпается и волнует меня: еще немного, и они усядутся мне на голову, приникнут к рукам и шее, покроют меня совершенно… В свои сорок четыре года я все еще мечтаю о какой-то первозданной неясности. Я так долго лежал не шевелясь, что пеликаны с бакланами окружили меня плотным кольцом, а волны даже принесли тюленя к моим ногам. Морской лев долго глядел на меня, вытянувшись на плавниках, прежде чем уйти обратно в Океан.[1] Я улыбнулся ему, но он остался серьезен и немного печален, как будто бы знал.

Мать пять часов ехала на такси, чтобы проститься со мной в день мобилизации в Салон-де-Провансе, где я служил тогда сержантом-инструктором летной школы.

Такси было старым, полуразвалившимся «рено»: одно время мы являлись совладельцами автомобиля сначала наполовину, а затем на четверть его коммерческой эксплуатации. Вот уже несколько лет, как такси стало собственностью исключительно шофера Ринальди, бывшего компаньона. Однако мама продолжала считать, что по-прежнему имеет некоторое моральное право на машину, и поскольку Ринальди был добр, застенчив и впечатлителен, то она слегка злоупотребляла его добротой. Вот и на этот раз она заставила его ехать из Ниццы в Салон-де-Прованс — за триста километров — и, конечно же, бесплатно. Еще долго после войны милый Ринальди, почесывая совершенно седую голову, вспоминал с чуть досадливым восхищением, как мама его «мобилизовала»:

— Она просто села в машину и сказала: «В Салон-де-Прованс, прощаться с моим сыном». Я пытался отказаться: туда и обратно ехать часов десять. Но ваша матушка обозвала меня «плохим французом», пригрозила позвать полицию и арестовать за уклонение от мобилизации. Она расположилась с кучей свертков, предназначавшихся для вас — колбаса, ветчина, банки варенья, — и твердила, что ее сын — герой, что она едет еще раз обнять вас и нечего тут спорить. Потом она расплакалась. Ведь она всегда плакала, как ребенок. И когда после стольких лет доброго знакомства я увидел, как она тихо плачет у меня в такси, с видом побитой собаки, — прошу прощения, господин Ромен, вы отлично знаете, какой она была, — я не смог отказать ей. Я сказал: «Хорошо, мы едем, но вы заплатите за бензин — из принципа». Ваша матушка всегда считала, что имеет право на такси, видите ли, потому, что семь лет назад была моей компаньонкой. Но это все пустяки. Поверьте, она так любила вас и сделала бы для вас все, что угодно.

Я увидел маму, когда она выходила из такси, остановившегося возле столовой, с тростью в руке и с «Голуаз блё»[2] во рту. Не обращая внимания на насмешливые взгляды солдат, она театральным жестом раскрыла мне объятия, ожидая, что сын бросится к ней по старой доброй традиции.

Я же направился к ней развязной походкой, слегка ссутулившись, надвинув на глаза фуражку и засунув руки в карманы кожаной куртки (которая играла решающую роль при вербовке призывников в авиацию), раздраженный и растерянный от этого совершенно недопустимого вторжения матери в мужскую компанию, где я наконец-то обрел репутацию «стойкого», «верного» и «бывалого».

Я обнял ее с наигранной холодностью и хитрыми маневрами тщетно пытался завести за такси, подальше от зрителей. Но, любуясь мной, мать отступила на шаг и вдруг, просияв, прижав руку к сердцу и громко шмыгнув носом (что всегда у нее было признаком наивысшего удовлетворения), воскликнула с сильным русским акцентом так, что слышно стало всем:

— Гинемер![3] Ты станешь вторым Гинемером! Вот увидишь, твоя мать всегда права!

Кровь бросилась мне в лицо, вокруг захохотали, но она, замахнувшись тростью в сторону веселящейся солдатни, столпившейся у столовой, вдохновенно провозгласила:

— Ты станешь героем, генералом, Габриэле Д’Аннунцио, посланником Франции — все эти негодяи еще не знают, кто ты!

Думаю, никогда еще сын не ненавидел так свою мать, как я в эту минуту. Но пока я яростным шепотом пытался объяснить ей, что она непоправимо компрометирует меня перед лицом всех Военно-воздушных сил, и одновременно старался увлечь за машину, ее лицо вдруг приняло беззащитное выражение, губы задрожали, и я в который раз услышал невыносимую фразу, давно ставшую классической в наших отношениях:

— Что же, ты стыдишься своей старой матери? В одно мгновение вся мишура моей мнимой мужественности, чванства, холодности, которой я так старательно прикрывался, слетела с меня. Я нежно обнял ее за плечи одной рукой, тогда как другой, свободной, сделал едва уловимый жест в сторону своих товарищей; тот самый выразительный жест — сложив кольцом большой и средний пальцы и ритмично помахивая рукой, — смысл которого, как я узнал впоследствии, понятен всем солдатам мира с той только разницей, что в Англии требуется два пальца там, где довольно и одного; в романских странах это вопрос темперамента.

Утих смех, исчезли насмешливые взгляды. Я обнял ее за плечи и думал о сражениях, которые я развяжу ради нее, об обещании, что я дал себе на рассвете своей юности: воздать ей должное, придать смысл ее жертве и однажды вернуться домой победителем в споре за господство над миром с теми, чью власть и жестокость я так хорошо почувствовал с первых шагов.

Даже сегодня, более двадцати лет спустя, когда все уже сказано и я тихо лежу на пляже Биг-Сур, на берегу Океана, где только тюлени подают голос, тревожа глубокую тишину моря, да иногда проплывают киты, пуская фонтанчики, жалкие и смехотворные по сравнению с необъятностью Вселенной, даже сегодня, когда все кажется бессмысленным, мне стоит только поднять голову, чтобы увидеть когорту врагов, склонившихся надо мной в ожидании какого-либо знака поражения или покорности с моей стороны.

Я был еще маленьким, когда мать впервые рассказала мне о них; задолго до Белоснежки, Кота в сапогах, семи гномов и феи Карабоссы они обступили меня плотным кольцом и никогда уже не покидали. Мать указывала на каждого из них, бормоча их имена и крепко прижимая меня к себе. Тогда я еще не понимал, но уже предчувствовал, что когда-нибудь ради нее брошу им вызов; с каждым годом я все яснее различал их лица, с каждым ударом, который они наносили нам, я чувствовал, как крепнет во мне дух непокорства. Сегодня, под конец своей жизни, я все еще четко вижу их лица в сумерках Биг-Сура и различаю их голоса, которые не в силах заглушить даже шум Океана; их имена сами собой просятся с языка, и мои стареющие глаза вновь обретают зоркость восьмилетнего ребенка, чтобы встретить их лицом к лицу. Главный из них Тотош (То-то ж), бог глупости, с красным обезьяньим задом и головой интеллектуала, приверженец абстрактных построений. В 1940 году он был любимчиком и доктринером немцев, сегодня Тотош все чаще находит себе убежище в точных науках, и его частенько можно видеть склонившимся над плечом наших ученых; при каждом ядерном взрыве его тень все выше вырастает над землей; его любимая шутка — придать глупости видимость гениальности и привлекать к себе гениев, чтобы уничтожить человечество.

Затем Мерзавка — богиня абсолютных истин, этакая казачка, попирающая груду трупов, с хлыстом в руке, в меховой шапке, надвинутой на глаза, и с хохочущей гримасой. Это наша старая госпожа и хозяйка, она так давно распоряжается нашей судьбой, что стала богатой и почитаемой. Всякий раз, когда она убивает, мучит или подавляет во имя абсолютных истин религиозных, политических или моральных, — половина человечества в умилении лижет ей сапоги; это ее очень забавляет, ведь она-то отлично знает, что абсолютных истин не существует, что они — только средство, чтобы вести нас к рабству. И даже сейчас, сквозь опаловую дымку Биг-Сура, поверх лая тюленей и крика бакланов, эхо ее торжествующего смеха доносится до меня из далекого далека, и даже голос моего брата Океана не в силах заглушить его.

Есть еще Фи-ложь — богиня подлости, предрассудков, ненависти. Это она, высунувшись из каморки привратника при входе в мир людей, кричит: «Грязный американец, грязный араб, грязный еврей, грязный русский, грязный китаец, грязный негр!» Это она — блестящий организатор масс, войн, самосуда, преследований, ловкий диалектик и мать всех идеологических формаций, великий инквизитор и вдохновитель «священных» войн. Несмотря на свою паршивую шерсть, голову гиены и кривые короткие лапы, она ухитрилась стать одной из самых сильных и влиятельных богинь; ее можно встретить в любом лагере. Она — ловкая владычица нашей земли, оспаривающая у нас право на обладание ею.

Роман Гари – Обещание на рассвете

Роман Гари – Обещание на рассвете краткое содержание

Пронзительный роман-автобиография об отношениях матери и сына, о крепости подлинных человеческих чувств.

Перевод с французского Елены Погожевой.

Обещание на рассвете – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

— Ты будешь меня защищать, верно? Еще немного, и…

Она делала неопределенный и широкий жест, русский жест. При этом лейтенант Свердловский поглаживал свои длинные негнущиеся усы, целовал маме руку, щелкал каблуками и говорил:

— Мы сделаем из него кавалера.

Он сам учил меня фехтованию и таскал в дальние загородные походы с рюкзаком за плечами. Кроме того, мне давали уроки латинского и немецкого английский в то время не был в моде или же рассматривался матерью как коммерческая надобность мелких людишек. Еще я разучивал шимми и фокстрот.

С некой мадемуазель Глэдис, а когда у мамы был прием, меня часто будили, одевали, тащили в салон и просили прочесть басни Лафонтена, после чего, должным образом закатив глаза к люстре, поцеловав руки дамам, щелкнув одной ногой о другую, я получал разрешение удалиться. При такой программе у меня не было времени ходить в школу; впрочем, занятия на польском, а не на французском, на наш взгляд, абсолютно не представляли интереса. Но я брал уроки математики, истории, географии и литературы у преподавателей, имена и лица которых стерлись из моей памяти так же, как и предметы, которые они мне преподавали.

Иногда мама заявляла:

— Сегодня мы идем в кино. И вечером, выряженный в свою беличью шубку или, в случае теплой погоды, в белый плащ и матросскую шапочку, я шагал по деревянным тротуарам города, ведя мать под руку. Она ревностно следила за моими манерами. Я постоянно должен был открывать перед ней дверь и держать ее распахнутой, пока она проходила. Однажды в Варшаве, выходя из трамвая, и вспомнил, что дам следует пропускать вперед, и галантно посторонился перед ней. Мать немедленно устроила мне сцену на глазах у двадцати пассажиров, столпившихся сзади: до моего сведения было доведено, что кавалер должен спуститься первым и подать руку даме. А от привычки целовать руку я не могу отделаться до сих пор. В Америке это постоянно приводит к недоразумениям. В девяти случаях из десяти, когда после недолгой мускульной борьбы мне удается поднести к губам руку американки, она бросает мне удивленное «Thank you!», или же, приняв это за знак особого внимания, в волнении вырывает руку, или, что еще более мучительно, особенно если дама в зрелом возрасте, награждает меня слегка игривой улыбкой. Подите-ка объясните им, что я просто поступаю так, как учила меня мать.

Читайте также:  Штабс-капитан Рыбников - краткое содержание романа Куприна (сюжет произведения)

Не знаю, фильм ли, который мы смотрели, или взволнованность моей матери после сеанса оставили во мне такое странное и неизгладимое воспоминание. Я до сих пор чувствую на себе пристальный взгляд главного героя в черной черкеске и меховой шапке, который глядел на меня с экрана своими светло-голубыми глазами из-под разлетающихся крыльями бровей, в то время как пианист в зале наигрывал ностальгическую и прихрамывающую мелодию. Выйдя из кинотеатра, мы шли по пустынному городу, держась за руки. Время от времени мама до боли сжимала мне руку. Тогда я оборачивался к ней и видел, что она плачет. Дома она помогла мне раздеться и, сев у моей кровати, попросила:

— Посмотри на меня…

Я поднял глаза к лампе. Она долго сидела, склонившись надо мной, потом с загадочной улыбкой триумфа, гордости и обладания притянула меня к себе и сжала в объятиях. Вскоре после нашего похода в кино в городе давали костюмированный бал для детей высшего общества. Само собой разумеется, я был приглашен; в то время мать была законодательницей местной моды и с нами очень считались. Как только мы получили приглашение, все ателье целиком переключилось на изготовление моего костюма.

Стоит ли говорить, что на балу я был в черкеске, в меховой шапке, с кинжалом, с патронташем…

Однажды мне будто с неба упал неожиданный подарок: детский велосипед, как раз по моему росту. Имя загадочного благодетеля мне не открыли, и все мои вопросы остались без ответа. Анеля, долго рассматривавшая велосипед, только сказала злобно:

Мать долго спорила с Анелей, принять ли подарок или вернуть его отправителю. Мне не разрешили при этом присутствовать, но с сжимавшимся от страха сердцем и обливаясь потом при мысли, что чудесная машина может от меня ускользнуть, я приоткрыл дверь салона и уловил обрывки загадочного разговора:

— Мы в нем больше не нуждаемся. Это было сказано Анелей, строго. Мама плакала, сидя в углу. Анеля прибавила:

— Он слишком поздно о нас вспомнил. Потом умоляющий голос матери странно, у нее не было привычки умолять, — немного робкий:

— Все же это мило с его стороны. После чего Анеля заключила:

— Он мог бы вспомнить о нас пораньше.

Меня интересовало тогда только одно: останется ли у меня велосипед. Мать в конце концов разрешила. Она имела привычку окружать меня учителями: учитель каллиграфии — (Господи, сжалься над ним! Если бы бедняга увидел мой почерк, то перевернулся бы в гробу), учитель стилистики, учитель хорошего тона (здесь я тоже не проявил больших успехов: из его уроков я усвоил только одно — не оттопыривать мизинец, когда держишь чашку чая), учитель фехтования, стрельбы, верховой езды, гимнастики… Отец бы лучше справился с делом… Короче, получив велосипед, я тотчас приобрел и инструктора по езде на велосипеде и после нескольких падений и неприятностей гордо покатил по булыжным улицам Вильно в сопровождении грустного и долговязого молодого человека в соломенной шляпе — знаменитого спортсмена квартала. Мне категорически запрещалось кататься одному.

Однажды утром, возвращаясь с прогулки с моим инструктором, я увидел небольшую толпу у нашего подъезда, обалдело глазевшую на желтый автомобиль с открытым верхом, стоявший у ворот. За рулем сидел шофер в ливрее. Я разинул рот, выпучил глаза и остолбенел при виде такого чуда. Автомобили были еще довольно редки на улицах Вильно. Мой товарищ помладше, сын сапожника, шепнул мне почтительно: «Это к вам». Бросив велосипед, я помчался домой.

Дверь мне открыла Анеля и, ни слова не говоря, схватила за руку и потащила в комнату. Здесь она стала тщательно приводить меня в порядок. Ателье мод пришло ей на помощь, и все девушки под руководством Анели принялись меня тереть, мылить, мыть, душить, одевать, раздевать, снова одевать, обувать, причесывать и помадить с таким усердием, какого мне никогда больше не довелось испытать и какого тем не менее я постоянно жду от тех, кто меня окружает. Часто, возвращаясь со службы, я закуриваю сигару, сажусь в кресло и жду, что кто-нибудь придет позаботиться обо мне. Я напрасно жду. Напрасно утешаю себя мыслью, что в наше время ни один трон не может быть прочен: маленький принц во мне продолжает удивляться. В конце концов я встаю и иду принять ванну. Я вынужден сам разуться и раздеться. Некому даже потереть мне спину. Я взрослый и непонятый человек.

Роман Гари: Обещание на рассвете

Здесь есть возможность читать онлайн «Роман Гари: Обещание на рассвете» весь текст электронной книги совершенно бесплатно (целиком полную версию). В некоторых случаях присутствует краткое содержание. категория: Классическая проза / на русском языке. Описание произведения, (предисловие) а так же отзывы посетителей доступны на портале. Библиотека «Либ Кат» — LibCat.ru создана для любителей полистать хорошую книжку и предлагает широкий выбор жанров:

Выбрав категорию по душе Вы сможете найти действительно стоящие книги и насладиться погружением в мир воображения, прочувствовать переживания героев или узнать для себя что-то новое, совершить внутреннее открытие. Подробная информация для ознакомления по текущему запросу представлена ниже:

  • 100
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Обещание на рассвете: краткое содержание, описание и аннотация

Предлагаем к чтению аннотацию, описание, краткое содержание или предисловие (зависит от того, что написал сам автор книги «Обещание на рассвете»). Если вы не нашли необходимую информацию о книге — напишите в комментариях, мы постараемся отыскать её.

Роман Гари: другие книги автора

Кто написал Обещание на рассвете? Узнайте фамилию, как зовут автора книги и список всех его произведений по сериям.

Возможность размещать книги на на нашем сайте есть у любого зарегистрированного пользователя. Если Ваша книга была опубликована без Вашего на то согласия, пожалуйста, направьте Вашу жалобу на info@libcat.ru или заполните форму обратной связи.

В течение 24 часов мы закроем доступ к нелегально размещенному контенту.

Обещание на рассвете — читать онлайн бесплатно полную книгу (весь текст) целиком

Ниже представлен текст книги, разбитый по страницам. Система автоматического сохранения места последней прочитанной страницы, позволяет с удобством читать онлайн бесплатно книгу «Обещание на рассвете», без необходимости каждый раз заново искать на чём Вы остановились. Не бойтесь закрыть страницу, как только Вы зайдёте на неё снова — увидите то же место, на котором закончили чтение.

ОБЕЩАНИЕ НА РАССВЕТЕ

Ну вот и все. Я лежу на пустынном пляже Биг-Сур, на том же месте, где и упал. Все растворяется в нежной морской дымке, на горизонте ни паруса; на скале напротив тысячи птиц, на другой — семейство тюленей: самоотверженный папаша неутомимо выныривает из волн с рыбой в пасти, поблескивая на солнце. Иногда крачки садятся так близко, что я замираю и давняя мечта просыпается и волнует меня: еще немного, и они усядутся мне на голову, приникнут к рукам и шее, покроют меня совершенно… В свои сорок четыре года я все еще мечтаю о какой-то первозданной неясности. Я так долго лежал не шевелясь, что пеликаны с бакланами окружили меня плотным кольцом, а волны даже принесли тюленя к моим ногам. Морской лев долго глядел на меня, вытянувшись на плавниках, прежде чем уйти обратно в Океан.[1] Я улыбнулся ему, но он остался серьезен и немного печален, как будто бы знал.

Мать пять часов ехала на такси, чтобы проститься со мной в день мобилизации в Салон-де-Провансе, где я служил тогда сержантом-инструктором летной школы.

Такси было старым, полуразвалившимся «рено»: одно время мы являлись совладельцами автомобиля сначала наполовину, а затем на четверть его коммерческой эксплуатации. Вот уже несколько лет, как такси стало собственностью исключительно шофера Ринальди, бывшего компаньона. Однако мама продолжала считать, что по-прежнему имеет некоторое моральное право на машину, и поскольку Ринальди был добр, застенчив и впечатлителен, то она слегка злоупотребляла его добротой. Вот и на этот раз она заставила его ехать из Ниццы в Салон-де-Прованс — за триста километров — и, конечно же, бесплатно. Еще долго после войны милый Ринальди, почесывая совершенно седую голову, вспоминал с чуть досадливым восхищением, как мама его «мобилизовала»:

— Она просто села в машину и сказала: «В Салон-де-Прованс, прощаться с моим сыном». Я пытался отказаться: туда и обратно ехать часов десять. Но ваша матушка обозвала меня «плохим французом», пригрозила позвать полицию и арестовать за уклонение от мобилизации. Она расположилась с кучей свертков, предназначавшихся для вас — колбаса, ветчина, банки варенья, — и твердила, что ее сын — герой, что она едет еще раз обнять вас и нечего тут спорить. Потом она расплакалась. Ведь она всегда плакала, как ребенок. И когда после стольких лет доброго знакомства я увидел, как она тихо плачет у меня в такси, с видом побитой собаки, — прошу прощения, господин Ромен, вы отлично знаете, какой она была, — я не смог отказать ей. Я сказал: «Хорошо, мы едем, но вы заплатите за бензин — из принципа». Ваша матушка всегда считала, что имеет право на такси, видите ли, потому, что семь лет назад была моей компаньонкой. Но это все пустяки. Поверьте, она так любила вас и сделала бы для вас все, что угодно.

Я увидел маму, когда она выходила из такси, остановившегося возле столовой, с тростью в руке и с «Голуаз блё»[2] во рту. Не обращая внимания на насмешливые взгляды солдат, она театральным жестом раскрыла мне объятия, ожидая, что сын бросится к ней по старой доброй традиции.

Я же направился к ней развязной походкой, слегка ссутулившись, надвинув на глаза фуражку и засунув руки в карманы кожаной куртки (которая играла решающую роль при вербовке призывников в авиацию), раздраженный и растерянный от этого совершенно недопустимого вторжения матери в мужскую компанию, где я наконец-то обрел репутацию «стойкого», «верного» и «бывалого».

Я обнял ее с наигранной холодностью и хитрыми маневрами тщетно пытался завести за такси, подальше от зрителей. Но, любуясь мной, мать отступила на шаг и вдруг, просияв, прижав руку к сердцу и громко шмыгнув носом (что всегда у нее было признаком наивысшего удовлетворения), воскликнула с сильным русским акцентом так, что слышно стало всем:

— Гинемер![3] Ты станешь вторым Гинемером! Вот увидишь, твоя мать всегда права!

Кровь бросилась мне в лицо, вокруг захохотали, но она, замахнувшись тростью в сторону веселящейся солдатни, столпившейся у столовой, вдохновенно провозгласила:

— Ты станешь героем, генералом, Габриэле Д’Аннунцио, посланником Франции — все эти негодяи еще не знают, кто ты!

Думаю, никогда еще сын не ненавидел так свою мать, как я в эту минуту. Но пока я яростным шепотом пытался объяснить ей, что она непоправимо компрометирует меня перед лицом всех Военно-воздушных сил, и одновременно старался увлечь за машину, ее лицо вдруг приняло беззащитное выражение, губы задрожали, и я в который раз услышал невыносимую фразу, давно ставшую классической в наших отношениях:

Обещание на рассвете – краткое содержание романа Гари (сюжет произведения)

ОБЕЩАНИЕ НА РАССВЕТЕ

Ну вот и все. Я лежу на пустынном пляже Биг-Сур, на том же месте, где и упал. Все растворяется в нежной морской дымке, на горизонте ни паруса; на скале напротив тысячи птиц, на другой — семейство тюленей: самоотверженный папаша неутомимо выныривает из волн с рыбой в пасти, поблескивая на солнце. Иногда крачки садятся так близко, что я замираю и давняя мечта просыпается и волнует меня: еще немного, и они усядутся мне на голову, приникнут к рукам и шее, покроют меня совершенно… В свои сорок четыре года я все еще мечтаю о какой-то первозданной неясности. Я так долго лежал не шевелясь, что пеликаны с бакланами окружили меня плотным кольцом, а волны даже принесли тюленя к моим ногам. Морской лев долго глядел на меня, вытянувшись на плавниках, прежде чем уйти обратно в Океан.[1] Я улыбнулся ему, но он остался серьезен и немного печален, как будто бы знал.

Читайте также:  Дон Карлос - краткое содержание пьесы Шиллера (сюжет произведения)

Мать пять часов ехала на такси, чтобы проститься со мной в день мобилизации в Салон-де-Провансе, где я служил тогда сержантом-инструктором летной школы.

Такси было старым, полуразвалившимся «рено»: одно время мы являлись совладельцами автомобиля сначала наполовину, а затем на четверть его коммерческой эксплуатации. Вот уже несколько лет, как такси стало собственностью исключительно шофера Ринальди, бывшего компаньона. Однако мама продолжала считать, что по-прежнему имеет некоторое моральное право на машину, и поскольку Ринальди был добр, застенчив и впечатлителен, то она слегка злоупотребляла его добротой. Вот и на этот раз она заставила его ехать из Ниццы в Салон-де-Прованс — за триста километров — и, конечно же, бесплатно. Еще долго после войны милый Ринальди, почесывая совершенно седую голову, вспоминал с чуть досадливым восхищением, как мама его «мобилизовала»:

— Она просто села в машину и сказала: «В Салон-де-Прованс, прощаться с моим сыном». Я пытался отказаться: туда и обратно ехать часов десять. Но ваша матушка обозвала меня «плохим французом», пригрозила позвать полицию и арестовать за уклонение от мобилизации. Она расположилась с кучей свертков, предназначавшихся для вас — колбаса, ветчина, банки варенья, — и твердила, что ее сын — герой, что она едет еще раз обнять вас и нечего тут спорить. Потом она расплакалась. Ведь она всегда плакала, как ребенок. И когда после стольких лет доброго знакомства я увидел, как она тихо плачет у меня в такси, с видом побитой собаки, — прошу прощения, господин Ромен, вы отлично знаете, какой она была, — я не смог отказать ей. Я сказал: «Хорошо, мы едем, но вы заплатите за бензин — из принципа». Ваша матушка всегда считала, что имеет право на такси, видите ли, потому, что семь лет назад была моей компаньонкой. Но это все пустяки. Поверьте, она так любила вас и сделала бы для вас все, что угодно.

Я увидел маму, когда она выходила из такси, остановившегося возле столовой, с тростью в руке и с «Голуаз блё»[2] во рту. Не обращая внимания на насмешливые взгляды солдат, она театральным жестом раскрыла мне объятия, ожидая, что сын бросится к ней по старой доброй традиции.

Я же направился к ней развязной походкой, слегка ссутулившись, надвинув на глаза фуражку и засунув руки в карманы кожаной куртки (которая играла решающую роль при вербовке призывников в авиацию), раздраженный и растерянный от этого совершенно недопустимого вторжения матери в мужскую компанию, где я наконец-то обрел репутацию «стойкого», «верного» и «бывалого».

Я обнял ее с наигранной холодностью и хитрыми маневрами тщетно пытался завести за такси, подальше от зрителей. Но, любуясь мной, мать отступила на шаг и вдруг, просияв, прижав руку к сердцу и громко шмыгнув носом (что всегда у нее было признаком наивысшего удовлетворения), воскликнула с сильным русским акцентом так, что слышно стало всем:

— Гинемер![3] Ты станешь вторым Гинемером! Вот увидишь, твоя мать всегда права!

Кровь бросилась мне в лицо, вокруг захохотали, но она, замахнувшись тростью в сторону веселящейся солдатни, столпившейся у столовой, вдохновенно провозгласила:

— Ты станешь героем, генералом, Габриэле Д’Аннунцио, посланником Франции — все эти негодяи еще не знают, кто ты!

Думаю, никогда еще сын не ненавидел так свою мать, как я в эту минуту. Но пока я яростным шепотом пытался объяснить ей, что она непоправимо компрометирует меня перед лицом всех Военно-воздушных сил, и одновременно старался увлечь за машину, ее лицо вдруг приняло беззащитное выражение, губы задрожали, и я в который раз услышал невыносимую фразу, давно ставшую классической в наших отношениях:

— Что же, ты стыдишься своей старой матери? В одно мгновение вся мишура моей мнимой мужественности, чванства, холодности, которой я так старательно прикрывался, слетела с меня. Я нежно обнял ее за плечи одной рукой, тогда как другой, свободной, сделал едва уловимый жест в сторону своих товарищей; тот самый выразительный жест — сложив кольцом большой и средний пальцы и ритмично помахивая рукой, — смысл которого, как я узнал впоследствии, понятен всем солдатам мира с той только разницей, что в Англии требуется два пальца там, где довольно и одного; в романских странах это вопрос темперамента.

Утих смех, исчезли насмешливые взгляды. Я обнял ее за плечи и думал о сражениях, которые я развяжу ради нее, об обещании, что я дал себе на рассвете своей юности: воздать ей должное, придать смысл ее жертве и однажды вернуться домой победителем в споре за господство над миром с теми, чью власть и жестокость я так хорошо почувствовал с первых шагов.

Даже сегодня, более двадцати лет спустя, когда все уже сказано и я тихо лежу на пляже Биг-Сур, на берегу Океана, где только тюлени подают голос, тревожа глубокую тишину моря, да иногда проплывают киты, пуская фонтанчики, жалкие и смехотворные по сравнению с необъятностью Вселенной, даже сегодня, когда все кажется бессмысленным, мне стоит только поднять голову, чтобы увидеть когорту врагов, склонившихся надо мной в ожидании какого-либо знака поражения или покорности с моей стороны.

Я был еще маленьким, когда мать впервые рассказала мне о них; задолго до Белоснежки, Кота в сапогах, семи гномов и феи Карабоссы они обступили меня плотным кольцом и никогда уже не покидали. Мать указывала на каждого из них, бормоча их имена и крепко прижимая меня к себе. Тогда я еще не понимал, но уже предчувствовал, что когда-нибудь ради нее брошу им вызов; с каждым годом я все яснее различал их лица, с каждым ударом, который они наносили нам, я чувствовал, как крепнет во мне дух непокорства. Сегодня, под конец своей жизни, я все еще четко вижу их лица в сумерках Биг-Сура и различаю их голоса, которые не в силах заглушить даже шум Океана; их имена сами собой просятся с языка, и мои стареющие глаза вновь обретают зоркость восьмилетнего ребенка, чтобы встретить их лицом к лицу. Главный из них Тотош (То-то ж), бог глупости, с красным обезьяньим задом и головой интеллектуала, приверженец абстрактных построений. В 1940 году он был любимчиком и доктринером немцев, сегодня Тотош все чаще находит себе убежище в точных науках, и его частенько можно видеть склонившимся над плечом наших ученых; при каждом ядерном взрыве его тень все выше вырастает над землей; его любимая шутка — придать глупости видимость гениальности и привлекать к себе гениев, чтобы уничтожить человечество.

Затем Мерзавка — богиня абсолютных истин, этакая казачка, попирающая груду трупов, с хлыстом в руке, в меховой шапке, надвинутой на глаза, и с хохочущей гримасой. Это наша старая госпожа и хозяйка, она так давно распоряжается нашей судьбой, что стала богатой и почитаемой. Всякий раз, когда она убивает, мучит или подавляет во имя абсолютных истин религиозных, политических или моральных, — половина человечества в умилении лижет ей сапоги; это ее очень забавляет, ведь она-то отлично знает, что абсолютных истин не существует, что они — только средство, чтобы вести нас к рабству. И даже сейчас, сквозь опаловую дымку Биг-Сура, поверх лая тюленей и крика бакланов, эхо ее торжествующего смеха доносится до меня из далекого далека, и даже голос моего брата Океана не в силах заглушить его.

Рецензии

Рецензия на фильм «Обещание на рассвете»

«Обещание на рассвете» — экранизация одноименного автобиографического романа Ромена Гари. Фильм посвящен примерно 20-25 годам жизни известного французского писателя.

В центре сюжета Нина и Роман Кацев — мать и сын еврейского происхождения, проживающие в небольшом польском городе. Регулярные издевательства соседей над ней и ее сыном заставляют героиню, мастерицу дамских шляпок, принять отчаянные меры. Она клянется, что ее сын станет послом Франции и прославленным генералом. Маленький Роман напуган, в то время как его мать настроена решительно. Она нанимает актера для того, чтобы тот сыграл роль известного французского кутерье, который доверил ей, Нине Кацев, открыть в этом городке свое представительство. Открытие ателье прошло блестяще, и у простой еврейской женщины стали одеваться местные модницы и аристократки. Но не все считали нужным платить еврейке… Оскорбления не исчезли, но вместе с ними настал кризис. Семья вынуждена переехать в Ниццу, чтобы оттуда юный Роман смог поступить на юридический факультет в Париж. Мечтая о лучшей жизни для сына, женщина полностью посвятила себя служению своему ребенку. Но сможет ли он оправдать ее надежды и вынести бремя ответственности, наложенного на него против его воли? Лента «Обещание на рассвете» Эрика Барбье посвящена всепрощающей и вместе тем всепоглощающей материнской любви.

Кадр из фильма «Обещание на рассвете»

В основу фильма лег одноименный автобиографический роман Ромена Гари, и именно с него начинается фильм. Он, будучи в маленьком мексиканском городишке со своей первой женой, срочно выезжает в Мехико из-за сильной головной боли. По пути в больницу супруга писателя читает рукопись его нового романа, страницы которого оживают на экране. Сложно оценивать экранизации, и лучше рассматривать фильм как отдельное самостоятельное произведение с его недостатками и достоинствами.

В центре повествования Нина Кацев (Шарлотта Генсбур) — сильная волевая женщина и любящая мать. Воспитывая сына в одиночку, она растворяется в нем, не замечая никого и ничего. Самая страшная ошибка матерей-одиночек. Особенно среди тех, кто воспитывают мальчиков. Разочаровавшись в представителях сильного пола, они зачастую начинают лепить своего идеального мужчину из собственного сына, всецело, без достатка отдаваясь своей любви, которая балансирует на грани любви матери к сыну и женщины к мужчине. Посвящая всю себя ребенку, женщина в результате не дает жить полноценно ни себе, ни своему отпрыску. Постоянный контроль, чрезмерное внимание и поклонение в итоге превращают мальчика в «маминького сынка», который до глубокой старости готов жить под материнским крылом.

Кадр из фильма «Обещание на рассвете»

Однако в «Обещании на рассвете» мы видим, как Ромен с малого возраста идет своей дорогой, при этом выполняя все капризы матери. Он строит свою жизнь отдельно, но вместе с тем и вместе с Ниной, уважая ее мечты и следуя своим. Фильм полон комичных, с одной стороны, моментов, которые, с другого, более внимательного, ракурса, кажутся трагичными. Так безумная идея Нины о том, что Роман должен во что бы то ни стало убить Гитлера, заканчивается ее истерикой на пляже, позорящей сына в глазах местных дам. А сцена, в которой мальчик, надев женскую шубку, подаренную мамой, бежит за ней в дом польской аристократки, откуда их выгоняют чуть ли не метлой, трогает до слез. Всю жизнь Роман будет поддержавить и оберегать мать и даже пытаться устроить ее судьбу, выдав за успешного художника, которых Нина презирает (она уверена, что все они умирают в бедности). Нина смогла воспитать в сыне уважение к себе и ко всем женщинам. Даже момент, когда Роман открыто заявляет о том, что ей следовало бы устривать свою жизнь, а не лезть в его, полон уважения и боязни героя обидеть и оскорбить чувства матери и проявить неблагодарность.

Читайте также:  Дети мои - краткое содержание романа Яхиной (сюжет произведения)

Благодарность — ключевое слово. Весь фильм, да и всю жизнь, Роман будет стараться оправдать надежды матери. Он станет летчиком-героем и напишет множество романов, два из которых получат Гонкуровскую премию. Вот только время летит неумолимо… Роман Кацев, став впоследствии Роменом Гари, в каком-то смысле своим романом, который читает его супруга, выражает матери ту благодарность, что не смог выразить при ее жизни.

Кадр из фильма «Обещание на рассвете»

Если в начале картины мы видим мать, зацикленную на своем сыне, то уже в середине фильма понимаем, что перед нами ода настоящей материнской любви. Нина верила в своего сына до конца, несмотря ни на что. Даже те ее безумные идеи относительно карьеры сына послужили неким трамплином для героя. Эта непоколебимая вера в успех своего мальчика дали Роману силы, вдохновение и уверенность в себе. Она служила ему путеводной звездой, при этом не мешая жить своей жизнью.

«Обещание на рассвете» — зрелый кинороман с мощным актерским составом, музыкой, костюмами, пейзажами. Хорошее французское кино, к которому мы привыкли. Помимо взаимотношений матери-сына, мы видим и социальный посыл картины: национальную дискриминацию, ужасы войны, попытки выжить любой ценой и при этом остаться человеком, творческий кризис и муки творчества и т.п. Эрик Барбье создал красивое и трогательное кинополотно о простых и вечных ценностях, «украсив» его элегантным французским юмором и Пьером Нинэ с Шарлоттой Генсбур — яркими французскими актерами современности.

В кино — с 28 февраля 2019 г. 12+

Текст: Наталья Тимонина

Зеркала реальности в романах Ромена Гари – Эмиля Ажара «Обещание на рассвете» и «Жизнь впереди»

В. Б. Молоткова

Ромен Гари – Эмиль Ажар — один из самых удачливых мистификаторов XX в. и литературы в целом. Ему удалось прожить сразу несколько жизней, пережить головокружительные карьерные взлеты, получить признание, которое ко многим приходит только после смерти, стать дважды лауреатом Гонкуровской премии, воплотить в жизнь мечту матери о сыне, который станет французским писателем и дипломатом, мечту почти невозможную для сына русской эмигрантки.

«Я читал на обороте обложек своих книг: «. несколько насыщенных человеческих жизней в одной. Ничего, ноль, былинки на ветру и вкус бесконечности на губах. На каждую из моих официальных, если можно так выразиться, репертуарных жизней приходилось по две, три, а то и больше тайных, никому не ведомых, но уж такой я закоренелый искатель приключений, что не мог найти полного удовлетворения ни в одной из них». Как отмечали многие исследователи его жизни и творчества, сама судьба писателя — готовое литературное произведение.

Гари можно назвать одним из самых плодовитых писателей XX в., однако серьезный интерес к его творчеству появляется только в конце 1980-х гг. Гари написал более тридцати работ с 1945 до 1979 г . Его мечтой было создание «тотального романа», «охватывающего и персонажа, и автора», мечтой, которую он высказал в эссе «В защиту Сганареля», опубликованном в 1965 г . Здесь речь идет об авторе-персонаже, о смешении искусства и жизни, о «внедрении искусства — в реальность и о подчинении реальности — творческой фантазии».

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ПРИНЦИПЫ РОМЕНА ГАРИ

Говоря о романах Гари-Ажара, нужно учесть, что они создавались в середине XX в., века войн и катастроф, революций, психоанализа. Большое влияние на всю литературу оказал экзистенциализм. Философия переживает кризис вследствие неспособности предложить удовлетворительную концепцию человека. В связи с этим литература возлагает на себя часть функций философии.

В этом смысле показательны произведения Гари. Несмотря на внешнюю нереальность и порой фантастичность романы «Тюлип», «Пляска Чингиз-Хаима», — все о человеке.

Экзистенциализм видит человека отчаявшимся и одиноким, неспособным постичь собственное бытие. Человек — свободен, а свобода означает одиночество и собственный экзистенциальный выбор. Каждый живет в своем собственном пространстве, неспособный ни понять, ни посочувствовать другому. Непонимание окружает нас со всех сторон, поскольку нет самой возможности понимания.

Роман из романа «Обещание на рассвете» сумеет воплотить в жизнь мечту матери, несмотря на ее кажущуюся нереальность, его мать Нина, борясь с нищенской жизнью, с разочарованиями, болезнью и смертью, и итоге побеждает даже смерть. Ей удается поддерживать сына даже после своей кончины, ее записки, отосланные верной подругой, доходят до Романа по почте.

Для героев Гари в отличие от экзистенциальных героев нормы морали существуют, только мораль эта непривычная, не лицемерная и поношенная, а в высшем смысле христианская. Он снисходителен к слабостям человека, для него бывшая проститутка, ныне содержащая приют для детей (Мадам Роза из «Жизнь впереди»), вовсе не заслуживает порицания.

«L’humanite n’est pas une virgule parce que quand Madame Rosa me regarde avec ses yeux juifs, elle n’est pas une virgule, c’set meme plutôt le grand Livre de la vie tout entier, et je veux pas le voir».

Виновата не она, а те, кто под личиной благопристойности творят грязные дела, кто под предлогом спасения мира развязывают кровопролитные войны. Такая «цивилизованность» губит человеческую душу. Поэтому герои Гари находятся вне общества, они становятся одиночками.

Особенностью всех романов Гари является взгляд на проблему автора. Здесь он расходится и с экзистенциалистами, и с представителями так называемого «нового романа». Ибо для Гари автор — это творец, создающий свой мир, созидающий собственную реальность. Он не может и не должен растворяться в произведении.

Именно против экзистенциализма, «нового романа», психоанализа выступает в своем эссе «В защиту Сганареля» Ромен Гари. Типичным для своего видения мира он считает принцип всеохватности, понимания действительности в целом, видение человека не только с точки зрения его болезни, отклонения, недуга, но во всех его взаимосвязях с миром. Наиболее подходящей для этого формой творчества стал роман, поскольку в нем синтезируются разные формы. Современная литература недаром обращается к условным формам, мифологии, заимствует опыт музыки, живописи, кинематографа и вообще весь интеллектуальный багаж XX в. «Тотальный» роман представляет собой творческое соединение романтизма с реализмом как противопоставление внешнему детерминизму: т.е., если говорить с позиции автора, самодетерминирование себя осознающей личности, а также сопряжение разных сфер бытия, единство всех культур, наук, этносов, мифологий — глобальный методологический синтез.

В эссе «В защиту Сганареля» Ромен Гари фиксирует внимание на существовании властной реальности (Puissance de realite) и на реальности выдуманного (imaginaire). Романист борется с мощью реальности с помощью своего воображения. Сганарель — слуга одного господина, имя которого — Роман.

Он обращается к классическому роману XIX в., связанному с именем Толстого:

J’ai lu Lev Nikolaïevitch pour la première fois à l’âge de vingt-six ans, alors que mon œuvre était déjà commencée. Je ne me suis nourri ni de sa technique, ni de sa philosophie et je n’ai pas cherché à l’imiter. Il n’a pas enrichi mon art: il a enrichi ma vie. Et en me rassasiant comme lecteur, il a creusé ma faim comme romancier. Un écrivain ne saurait contracter de dette plus grande.

Tolstoï m’a confirmé dans mon idée que non seulement il n’y a pas d’identité entre une œuvre et son auteur, mais qu’un abîme parfois les sépare.

Относя произведения Толстого к шедеврам мировой литературы, Гари не придерживается такого же высокого мнения о достоинствах Толстого-человека, полагая, что тот ореол святости, который его окружал, — это то, чем он решил довольствоваться за невозможностью стать Богом.

Si les personnages de Tolstoï doivent tout à son génie, ils me semblent devoir fort peu à son authenticité humaine.

«Тотальный» роман позволяет создать новую реальность, воссоздать реальность путем воображения и собственного таланта видеть мир в целом, используя элементы окружающего мира, отталкиваясь от действительности.

Романист — один персонаж, но он способен «множиться» в творчестве. Читатель — это также один человек, но в процессе чтения он «умножается», бесконечно приобретая лица, которые в реальности для него невозможны и все это происходит в мире, преображенном искусством, где страдания, причиняемы столкновением с миром, преображаются силой искусства в источник счастья, в культуре.

Его герои испытывают на себе жажду «умножения». Им просто тесно в рамках одного тела, поэтому так много места в романах занимает описание человеческого тела. Целое исследование посвящено проблеме человеческого тела в романах Ромена Гари. Герой и его тело, как правило, находятся в состоянии вынужденного сосуществования, герой пытается избавиться от тела, но не может.

Роман из «Обещания на рассвете»:

«On peut me voir encore souvent oter ma veste et me jeter soudain sur le tapis, me plier, me deplier et me replier, me tordre et me rouler, mais mon corps tient bon et je ne perviens pas a m’en depetrer, a repousser mes murs. Les gens croient en général que je fais seulement un peu de gymnastique. »

Воображение, творческое начало для многих героев Гари — единственный способ переделать мир, «подправить» реальность: Роман («Обещание на рассвете») обращается для этого к литературе; для Момо («Жизнь впереди») монтажный стол обладает магической силой, потому что дает возможность «переиграть» жизнь, пустив ее вспять. Эта вера в то, что чудо поможет достичь счастья и гармонии, держит героев Гари-Ажара, спасает вселенную от распада.

Задача чтения и литературы заключается в том, что, человек, читая, сближается с тем глубинным, что есть в каждом: даром жизни в нас самих. Задача литературы и чтения — не создание и восприятие оригинального, а чувство пребывания в счастье, возвращение каждого к своим основам — радости жизни.

Таким образом, Гари отказывается не столько от различного вида романных форм и опытов над романом в XX в., а скорее от теорий, которые исходят из того, что роман нельзя писать просто. Он отказывает этим теориям в претензии на глубину бытия, глубину выражения, они ведут к современному преклонению перед небытием. Он выступает против психоанализа и экзистенциализма Сартра, которые царят при дворе Небытия.

Польза от чтения, согласно Гари, заключается в акте сочувствия, сопереживания: читатель отождествляет себя с персонажами, он живет с ними, через них, в них, это дает ему возможность «множиться». Это «умножение себя» позволяет читателю пережить элементарный опыт любви к жизни.

«Книга, вопреки миру, приносит ощущение счастья: она удовлетворяет «настойчивую гедонистическую потребность»».

Искусство порождается самим обществом, самим процессом осуществления. В искусстве человек становится, независимо от того, творец он искусства или просто потребитель, участником творения человеческой действительности. И творя эту действительность, человек одновременно творит свою природу. И здесь имеет громадное значение, какое это искусство.

«Что определяет как писателя, так и читателя, так это «наслаждение жизнью»», и один, и другой выходят за рамки своего я, «из карцера», которым является человеческое сознание. Наслаждаться — значит выйти. Чтение, по мнению Гари, это процесс удаления от себя самого. Чтение романа превращается в переживание братства, «в переживание чужого опыта».

Роман будет существовать до тех пор, пока есть множественность мировосприятия, пока человека невозможно определить и выразить в одной философии.

Гари задает вопрос, который он считал убийственным для всякой литературы: «Кому это нужно?» Все, к чему стремилась литература, «содействовать расцвету человека, его прогрессу» — все иллюзия. Одной из причин мистификации стало желание избавиться от рабства от навязанного раз и навсегда «лица», которое сделали, лица, которое не имеет отношения ни к нему самому, ни к его сочинениям. Романист играет Бога, чтобы люди могли играть роль людей.

Л-ра: Университет Российской академии образования. Вестник. № 1(27). – М., 2005. – С. 165-170.

Ключевые слова: Ромен Гари,Romain Gary,Эмиль Ажар,«Обещание на рассвете»,«Жизнь впереди»,критика на творчество Ромена Гари,критика на произведения Ромена Гари,скачать критику,скачать бесплатно,французская литература 20 в

Ссылка на основную публикацию