Кентавр – краткое содержание романа Апдайка (сюжет произведения)

Джон Апдайк – Кентавр

Джон Апдайк – Кентавр краткое содержание

Роман озадачивает своей необычностью, ибо в нем сплелись воедино древнегреческие мифы и современная действительность.

Апдайк отождествляет своего героя с кентавром Хироном, жертвующим, подобно Христу, собой и своим бессмертием ради человечества, тем самым писателю удается поднять будничные проблемы простого учителя на уровень вечных тем.

Кентавр – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Джон АПДАЙК.

КЕНТАВР

Небо не стихия человека, стихия его земля. Сам он – существо, стоящее на грани меж землею и небом.

Но все же кто-то должен был жизнью своей искупить древний грех – похищение огня. И случилось так: Хирон, благороднейший из кентавров (а кентавры – это полукони-полулюди), бродил по свету, невыносимо страдая от раны, полученной по нелепой случайности. Ибо однажды на свадьбе у одного из фессалийских лапифов некий буйный кентавр вздумал похитить невесту. Завязалась яростная борьба, и в общей свалке Хирон, ни в чем не повинный, был ранен отравленной стрелой. Терзаемый неотступной болью, без надежды на исцеление, бессмертный кентавр жаждал умереть и молил богов поразить его вместо Прометея. Боги вняли этой мольбе и избавили его от страданий и от бессмертия. Он окончил свои дни как простой смертный, уставший от жизни, и Зевс вознес его на небо сияющим Стрельцом меж созвездий.

«Мифы Древней Греции в пересказе Джозефины Престон Пибоди», 1897 г.

Колдуэлл отвернулся, и в тот же миг лодыжку ему пронзила стрела. Класс разразился смехом. Боль взметнулась по тонкой сердцевине голени, просверлила извилину колена и, разрастаясь, бушуя, хлынула в живот. Он вперил глаза в доску, на которой только что написал мелом 5.000.000.000 предполагаемый возраст Вселенной в годах. Смех класса, сперва раскатившийся удивленным визгливым лаем, перешел в дружное улюлюканье и обложил его со всех сторон, сокрушая желанное уединение, а он так жаждал остаться с болью наедине, измерить ее силу, прислушаться, как она будет замирать, тщательно препарировать ее. Боль запустила щупальце в череп, расправив влажные крылья в груди, и ему, внезапно ослепленному кровавым туманом, почудилось, будто сам он – огромная птица, встрепенувшаяся ото сна. Доска, вымытая с вечера, вся в беловатых подтеках, как пленка, обволокла сознание. Боль мохнатыми лапами теснила сердце и легкие; вот она подобралась к горлу, и ему теперь казалось, будто мозг его – это кусок мяса, который он поднял высоко на тарелке, спасая от хищных зубов. Несколько мальчишек в ярких рубашках всех цветов радуги, вскочив в грязных башмаках на откидные сиденья парт, со сверкающими глазами продолжали травить своего учителя. Невозможно было вынести этот содом. Колдуэлл заковылял к двери и закрыл ее за собой под звериный торжествующий рев.

Он брел по коридору, и оперенный хвост стрелы при каждом его шаге скреб по полу. Металлический скрежет и жесткое шуршание сливались в противном шарканье. В животе перекатывалась тошнота. Длинные тускло-желтые стены коридора качались перед глазами; двери с квадратными матовыми стеклами и с номерами классов казались пластинами какой-то опытной установки, погруженными в радиоактивную жидкость и излучавшими детские голоса, которые мелодично выговаривали французские слова, пели религиозные гимны, разбирали вопросы из учебника социологии. Auez-vous une maison jolie? Oui, j’ai une maison tres jolie , за золото хлебов в полях, за горы в солнечных лучах, за зелень щедрую равнин в ходе нашей истории, дети (это голос Фола), авторитет федерального правительства, его власть и влияние возросли, но мы не должны забывать, дети, что наша страна была создана как союз суверенных республик, Соединенные, господь благослови мой край и братства свет благой, над праведной землей. – Красивое песнопение продолжало неотвязно звучать в ушах Колдуэлла. – Над морем воссияй. Слышал он этот вздор, и не раз. Впервые еще в Пассейике. Как поразительно он переменился с тех пор! Ему казалось, что верхняя его половина уходит в звездную твердь и плывет среди вечных сущностей, среди поющих юных голосов, а нижняя все глубже увязает в трясине, которая в конце концов его поглотит. Стрела, задевая об пол, всякий раз бередила рану. Он старался не наступать на больную ногу, но неровное цоканье остальных трех его копыт было таким громким, что он боялся, вдруг какая-нибудь из дверей распахнется, выйдет учитель и остановит его. В эту отчаянную минуту другие учителя казались ему пастырями ужаса, они грозили снова загнать его в класс, к ученикам. Живот сводила медленная судорога; и возле стеклянного шкафа со спортивными призами, смотревшего на него сотней серебряных глаз, на блестящем натертом полу он, не замедлив шага, оставил темную парную расползающуюся кучу. Его широкие пегие бока дрогнули от отвращения, но голова и грудь, как носовая фигура тонущего судна, были упорно устремлены вперед.

Его влекло бледное, водянистое пятно над боковой дверью. Там, в дальнем конце коридора, сквозь окна, зарешеченные снаружи для защиты от дикарей, в школу просачивался дневной свет и, увязая в плотном маслянистом сумраке, вздувался пузырем, как вода в резервуаре с нефтью. К этому голубоватому пузырю света и толкал инстинкт мотылька высокое, красивое, двуединое тело Колдуэлла. Внутренности его корчились от боли; шероховатые щупальца шарили по небу. Но он уже предвкушал первый глоток свежего воздуха. Стало светлей. Он толчком распахнул двойные застекленные двери, грязное стекло которых было забрано металлической сеткой. Когда он сбегал вниз по короткой лестнице на бетонную площадку, стрела, взвихривая боль, билась о стальные стойки перил. Кто-то из учеников мимоходом нацарапал карандашом на поблескивавшей в полумраке глянцевитой стене ругательство. Колдуэлл, решительно сжав зубы и в страхе зажмурившись, ухватился за латунную ручку двери и протиснулся наружу.

Из ноздрей у него вырвались две пушистые струи пара. Стоял январь. Ясное, синее небо сияло над головой, неотвратимое и все же таинственное. Огромная, ровно подстриженная лужайка за школой, обсаженная по углам соснами, зеленела в разгар зимы. Но зелень была мерзлая, жухлая, отжившая, ненастоящая. За школьной оградой, погромыхивая на рельсах, полз в Эли трамвай. Почти пустой – было одиннадцать утра, и все ехали в другую сторону, в Олтон, за покупками, – он слегка раскачивался, и плетеные соломенные сиденья рассыпали сквозь окна золотые искры. Здесь, среди беспредельного и величественного простора, боль присмирела. Съежившись, она уползла теперь в лодыжку, угрюмая, злобная, уязвленная. Причудливая фигура Колдуэлла исполнилась достоинства: его плечи – узковатые для такого большого существа – расправились, и он шел пусть не величественным шагом, но со сдержанной стоической грацией, отчего хромота словно вливалась в его поступь. Он свернул на мощеную дорожку меж заиндевелой лужайкой и смежной с ней автомобильной стоянкой. У его брюха, сверкая под белым зимним солнцем, скалились радиаторы автомобилей; царапины на хромированном металле переливались, как бриллианты. От холода у него перехватывало дыхание. Позади, в оранжево-красном кирпичном здании школы, зазвенел звонок, распуская учеников, которых он бросил. Школьники с ленивым утробным гулом переходили из класса в класс.

Джон Апдайк – Кентавр

Джон Апдайк – Кентавр краткое содержание

Кентавр читать онлайн бесплатно

Джон АПДАЙК.

КЕНТАВР

Небо не стихия человека, стихия его земля. Сам он – существо, стоящее на грани меж землею и небом.

Но все же кто-то должен был жизнью своей искупить древний грех – похищение огня. И случилось так: Хирон, благороднейший из кентавров (а кентавры – это полукони-полулюди), бродил по свету, невыносимо страдая от раны, полученной по нелепой случайности. Ибо однажды на свадьбе у одного из фессалийских лапифов некий буйный кентавр вздумал похитить невесту. Завязалась яростная борьба, и в общей свалке Хирон, ни в чем не повинный, был ранен отравленной стрелой. Терзаемый неотступной болью, без надежды на исцеление, бессмертный кентавр жаждал умереть и молил богов поразить его вместо Прометея. Боги вняли этой мольбе и избавили его от страданий и от бессмертия. Он окончил свои дни как простой смертный, уставший от жизни, и Зевс вознес его на небо сияющим Стрельцом меж созвездий.

«Мифы Древней Греции в пересказе Джозефины Престон Пибоди», 1897 г.

Колдуэлл отвернулся, и в тот же миг лодыжку ему пронзила стрела. Класс разразился смехом. Боль взметнулась по тонкой сердцевине голени, просверлила извилину колена и, разрастаясь, бушуя, хлынула в живот. Он вперил глаза в доску, на которой только что написал мелом 5.000.000.000 предполагаемый возраст Вселенной в годах. Смех класса, сперва раскатившийся удивленным визгливым лаем, перешел в дружное улюлюканье и обложил его со всех сторон, сокрушая желанное уединение, а он так жаждал остаться с болью наедине, измерить ее силу, прислушаться, как она будет замирать, тщательно препарировать ее. Боль запустила щупальце в череп, расправив влажные крылья в груди, и ему, внезапно ослепленному кровавым туманом, почудилось, будто сам он – огромная птица, встрепенувшаяся ото сна. Доска, вымытая с вечера, вся в беловатых подтеках, как пленка, обволокла сознание. Боль мохнатыми лапами теснила сердце и легкие; вот она подобралась к горлу, и ему теперь казалось, будто мозг его – это кусок мяса, который он поднял высоко на тарелке, спасая от хищных зубов. Несколько мальчишек в ярких рубашках всех цветов радуги, вскочив в грязных башмаках на откидные сиденья парт, со сверкающими глазами продолжали травить своего учителя. Невозможно было вынести этот содом. Колдуэлл заковылял к двери и закрыл ее за собой под звериный торжествующий рев.

Он брел по коридору, и оперенный хвост стрелы при каждом его шаге скреб по полу. Металлический скрежет и жесткое шуршание сливались в противном шарканье. В животе перекатывалась тошнота. Длинные тускло-желтые стены коридора качались перед глазами; двери с квадратными матовыми стеклами и с номерами классов казались пластинами какой-то опытной установки, погруженными в радиоактивную жидкость и излучавшими детские голоса, которые мелодично выговаривали французские слова, пели религиозные гимны, разбирали вопросы из учебника социологии. Auez-vous une maison jolie? Oui, j’ai une maison tres jolie , за золото хлебов в полях, за горы в солнечных лучах, за зелень щедрую равнин в ходе нашей истории, дети (это голос Фола), авторитет федерального правительства, его власть и влияние возросли, но мы не должны забывать, дети, что наша страна была создана как союз суверенных республик, Соединенные, господь благослови мой край и братства свет благой, над праведной землей. – Красивое песнопение продолжало неотвязно звучать в ушах Колдуэлла. – Над морем воссияй. Слышал он этот вздор, и не раз. Впервые еще в Пассейике. Как поразительно он переменился с тех пор! Ему казалось, что верхняя его половина уходит в звездную твердь и плывет среди вечных сущностей, среди поющих юных голосов, а нижняя все глубже увязает в трясине, которая в конце концов его поглотит. Стрела, задевая об пол, всякий раз бередила рану. Он старался не наступать на больную ногу, но неровное цоканье остальных трех его копыт было таким громким, что он боялся, вдруг какая-нибудь из дверей распахнется, выйдет учитель и остановит его. В эту отчаянную минуту другие учителя казались ему пастырями ужаса, они грозили снова загнать его в класс, к ученикам. Живот сводила медленная судорога; и возле стеклянного шкафа со спортивными призами, смотревшего на него сотней серебряных глаз, на блестящем натертом полу он, не замедлив шага, оставил темную парную расползающуюся кучу. Его широкие пегие бока дрогнули от отвращения, но голова и грудь, как носовая фигура тонущего судна, были упорно устремлены вперед.

Его влекло бледное, водянистое пятно над боковой дверью. Там, в дальнем конце коридора, сквозь окна, зарешеченные снаружи для защиты от дикарей, в школу просачивался дневной свет и, увязая в плотном маслянистом сумраке, вздувался пузырем, как вода в резервуаре с нефтью. К этому голубоватому пузырю света и толкал инстинкт мотылька высокое, красивое, двуединое тело Колдуэлла. Внутренности его корчились от боли; шероховатые щупальца шарили по небу. Но он уже предвкушал первый глоток свежего воздуха. Стало светлей. Он толчком распахнул двойные застекленные двери, грязное стекло которых было забрано металлической сеткой. Когда он сбегал вниз по короткой лестнице на бетонную площадку, стрела, взвихривая боль, билась о стальные стойки перил. Кто-то из учеников мимоходом нацарапал карандашом на поблескивавшей в полумраке глянцевитой стене ругательство. Колдуэлл, решительно сжав зубы и в страхе зажмурившись, ухватился за латунную ручку двери и протиснулся наружу.

Читайте также:  Ковер-самолет - краткое содержание повести Крапивина (сюжет произведения)

Из ноздрей у него вырвались две пушистые струи пара. Стоял январь. Ясное, синее небо сияло над головой, неотвратимое и все же таинственное. Огромная, ровно подстриженная лужайка за школой, обсаженная по углам соснами, зеленела в разгар зимы. Но зелень была мерзлая, жухлая, отжившая, ненастоящая. За школьной оградой, погромыхивая на рельсах, полз в Эли трамвай. Почти пустой – было одиннадцать утра, и все ехали в другую сторону, в Олтон, за покупками, – он слегка раскачивался, и плетеные соломенные сиденья рассыпали сквозь окна золотые искры. Здесь, среди беспредельного и величественного простора, боль присмирела. Съежившись, она уползла теперь в лодыжку, угрюмая, злобная, уязвленная. Причудливая фигура Колдуэлла исполнилась достоинства: его плечи – узковатые для такого большого существа – расправились, и он шел пусть не величественным шагом, но со сдержанной стоической грацией, отчего хромота словно вливалась в его поступь. Он свернул на мощеную дорожку меж заиндевелой лужайкой и смежной с ней автомобильной стоянкой. У его брюха, сверкая под белым зимним солнцем, скалились радиаторы автомобилей; царапины на хромированном металле переливались, как бриллианты. От холода у него перехватывало дыхание. Позади, в оранжево-красном кирпичном здании школы, зазвенел звонок, распуская учеников, которых он бросил. Школьники с ленивым утробным гулом переходили из класса в класс.

Гараж Гаммела примыкал к территории олинджерской школы, отделенный от нее лишь узким, неровным асфальтовым ручейком. И это было не просто случайное соседство. Прежде Гаммел много лет подряд был членом школьного совета, а его молодая рыжеволосая жена Вера и теперь преподавала физкультуру девочкам. Многие ученики и учителя были клиентами гаража. Старшеклассники ставили сюда на ремонт свои потрепанные машины, а младшие ребятишки бесплатно накачивали баскетбольные мячи. Сразу же за дверью, в большой комнате, где у Гаммела хранились счета и кучами громоздились закопченные каталоги запасных частей, а на двух деревянных столах, сдвинутых вплотную, в беспорядке были разбросаны старые потрепанные газеты, бумаги и пухлые пачки розовых квитанций на ржавых наколках, стоял ящик из тусклого стекла с зигзагообразной трещиной на крышке, заклеенной пластырем для шин, полный сластей в хрустящих обертках, и дожидался монеток из детских карманов. Здесь, на нескольких замасленных складных стульях, расставленных в ряд возле цементной ямы глубиной в пять футов, куда машина могла въехать прямо с улицы, учителя порой – правда, в последнее время все реже – сиживали в полдень, покуривали, жевали карамели, орехи в шоколаде, сосали драже от кашля с фабрики Эссика и, поставив туго зашнурованные, начищенные до блеска ботинки на загородку вокруг ямы, давали отдых своим истерзанным нервам, пока внизу, в трехстенной яме, темнолицые помощники Гаммела заботливо обмывали автомобиль, как огромного металлического ребенка.

К главному и самому большому помещению гаража вела покатая асфальтированная дорога, асфальт был разбитый, растресканный, весь в колдобинах и пятнах, вспученный, как застывший поток лавы. В широких зеленых воротах, куда въезжали автомобили, была дверь в человеческий рост, а на ней, под щеколдой вкривь и вкось было наляпано синей краской: «ЗАКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ». Колдуэлл поднял щеколду и вошел. Пришлось повернуться, чтобы закрыть дверь, и раненую ногу ожгло болью.

Джон Хойер Апдайк «Кентавр»

Роман «Кентавр» был написан в 1963 году. Это произведение с элементами фантастики, где главный герой представляет себя мифологическим существом – кентавром, которого все унижают и даже мать от него отказалась и стала липой.

Он мечтает о гармонии в жизни, где нет злых людей и есть место путешествиям и радости, где его уважают как педагога и умного человека. Не находя этого в жизни, ему хочется умереть.

Об авторе книги

Джон Хойер Апдайк – современный американский писатель, поэт, имеющий несколько литературных премий,в числе которых две Пулитцеровские за цикл романов о кроликах. На его счету двадцать три романа и сорок пять книг, включающих в себя стихи, эссе, рассказы.

Отец его был преподавателем, мать – писательницей. Закончил Гарвард по специальности английская литература и курс живописи в Оксфорде. Из Англии вернулся на родину, где уже в двадцать семь лет опубликовал первый свой роман.

Прожив семьдесят семь лет, Апдайк еще в пятьдесят начал писать мемуары. Среди остальных писателей он всегда выделялся богатым лексиконом и легким и приятным для чтения языком.
Самыми знаменитыми произведениями Апдайка стали:

Сюжет книги «Кентавр»

В романе реальные действия переплетаются с мифическими. Место действия – город Олинджер, Америка. Время – январь 1947 года. Повествование ведётся об учителе биологии Кондуэлле, который родился в семье священника. Отец долго болел и рано умер, поэтому мать полностью заменяла его в церкви.

Кондуэлл был очень способным мальчиком, но сильно худым, за что получил прозвище палочка. Он был младшим в семье, когда сестра вышла замуж, он остался с матерью и все время пытался заработать денег на пропитание. После женитьбы Кондуэлл пошёл работать в школу в Олинджере. Работа ему не нравилась, он чувствовал себя затравленным зверем.

Роман начинается с того, что Кондуэлл представляет себя кентавром, которому в ногу попала стрела. Класс хохочет и издевается, а у него сильно болит нога, поэтому он покидает класс, чтобы пойти в гараж к Гаммелу, жена которого тоже преподает в школе, и просит избавить его от стрелы.

Он механик, и быстро удаляет стрелу. Как не охота возвращаться в класс, но приходится, ведь не дай бог узнает Зиммерман (Зевс), тогда неприятностей не оберешься. Вернувшись он видит Зиммермана, который настраивает класс против учителя, да еще и устраивает оргию и безобразие под рассказ о сотворении земли Кондуэллом.

Далее идет рассказ от имени сына учителя, Питера, который размышляет об отце, о его болезни, ведь тот все время говорит, что скоро умрет. Питер также рассказывает о девушке Пенни, о своей болезни, доставшейся ему по материнской линии – псориазе.

Он любит отца, но не понимает, почему тот одевается как бродяга в поношенные и некрасивые вещи. А ведь он на последние деньги подарил ему перчатки. Когда они едут с отцом в школу, отец подбирает нищего, который в итоге эти перчатки и ворует. Сыну очень жалко.

Кондуэлл опять превращается в Кентавра. Идя на урок он видит прекрасную природу, своих учеников – Ахилла, Ясона и других, которые знают ответы на поставленные вопросы и ведут себя чинно. Происходит то, о чем мечтает Кондуэлл – Гармония.

Дальше рассказывает Питер, который приходит к отцу во время его разговора с учениками – Дейфендорфа и Джуди Лейнджел. Питеру обидно, что отец уделяет ученикам больше внимания.
Джуди патологически глупа, поэтому отец ей просто продиктовывает ответы контрольной, ибо учить ее совершенно бесполезно. Зато она красива и богата, поэтому Кондуэлл предлагает ей срочно выйти замуж и заиметь шестерых детей. Только это ей и поможет в жизни.

К Дейфендорфу Питер даже ревнует, потому что отец ему говорит, чтобы он учился. Иначе будет учителем как он, а значит полным ничтожеством. Через четырнадцать лет Питер вспомнит этот разговор, потому что Дейфендорф действительно стал учителем.

Питер вместе с отцом едет к врачу. Он страшно переживает и все время молится, чтобы Кондуэлл еще долго жил, он даже просит Пенни (девушку с которой у него теплые отношения) тоже за него помолиться.

Читайте на нашем книжной сайте роман Джона Апдайк «Кентавр», а также другие интересные произведения американской литературы. Заходите, у нас всегда много увлекательных книг, каждый обязательно подберёт для себя что-то

Кентавр

Кентавр

Действие происходит в течении нескольких январских дней 1947 года в городке Олинджер, штат Пенсильвания.

Первая глава
Роман начинается со слов «Колдуэлл отвернулся, и в тот же миг лодыжку ему пронзила стрела». Класс смеется, а Колдуэллу-кентавру тем временем не до смеха, он чувствует пронзительную боль, которая «взметнулась по тонкой сердцевине голени, просверлила извилину колена и, разрастаясь, бушуя, хлынула в живот».
Колдуэлл—учитель биологии, в тот момент, когда в ногу вонзилась стрела, он написал на доске предполагаемый возраст земли—5 миллиардов лет. Класс продолжал смеяться, не давая кентавру «остаться с болью наедине, измерить ее силу, прислушаться, как она будет замирать, тщательно препарировать ее». В это время боль уже «запустила щупальца в череп», и учителя показалось, что он «огромная птица, встрепенувшаяся ото сна». Боль распространялась еще дальше. Она «мохнатыми лапами теснила сердце и легкие; вот она подобралась к горлу, и ему теперь казалась, будто мозг его—это кусок мяса, который он поднял высоко на тарелке, спасая от хищный зубов». Ученики вскочили на сидения парт и продолжали «травить» учителя. Он покидает класс.

Пока учитель бредет по коридору, он уже полностью ощущает себя кентавром, а оперение стрелы скребет по полу, бередя рану. Его тошнит, голова кружится. Из классных комнат доносится французская речь, урок истории, пение.

Он выходит на свежий воздух, задевая стрелой ступеньки. Он направляется в гараж Гаммела. Прежде Гаммел был членом школьного совета, а его молодая рыжеволосая жена Вера до сих пор преподает там физкультуру девочкам. Многие учителя и ученики—клиенты этого гаража. Старшеклассники чинят здесь свои потрепанные машины, а ьмладшие школьники накачивают баскетбольные мячи.

Кентавр показывает Гаммелу стрелу, торчащую из ноги. Механик говорит, что она стальная и прошла насквозь. Он пробует разрезать ее резаком, но она оказывается не полой, как он думал. Он раскаляет стрелу ацетиленовой горелкой. Механик и его помощник остужают стрелу тряпкой, прежде чем вытащить. Гаммел нюхает наконечник, боясь, как бы он не был отравлен. Колдуэлл спрашивает, сколько с него и говорит, что опаздывает на урок, что директор с него «голову снимет». Гаммел говорит, что рад был помочь, денег не возьмет и что не каждый день приходится перерезать стрелу в ноге. Колдуэлл настаивает на оплате, но Гаммел говорит, что, по словам его жены, он «один из немногих, кто не отравляет ей жизнь». Колдуэлл благодарит механика и досадует на себя за то, что «не умеет поблагодарить человека по настоящему. Всю жизнь прожил в этом городе, привязался к здешним людям, а сказать не осмеливается».

Механик отдает учителю стрелу, наконечник Колдуэлл еще раньше положил в карман.

Механик советует рассказать об этом происшествии директору школы Зиммерману, но учитель говорит «Сами пожалуйтесь, может, вас он послушает».

Гаммел просит передать привет жене учителя Хасси, и спрашивает, не надоело ли Колдуэллу каждый день ездить на работу из пригорода, но учитель даже рад этому, потому как по дороге он имеет возможность поговорить с сыном, тогда как, когда они жили в городе, он «почти не видел» сына.

Колдуэллы переехали на ферму в 10 милях от Олинджера. Тогда автомобиль стал им просто необходим, и Гаммел подыскал им старый «бьюик» по низкой цене (375 $).

Читайте также:  Зелёное утро - краткое содержание рассказа Брэдбери (сюжет произведения)

Колдуэлл чувствует, что опаздывает, еще раз предлагает деньги, но когда механик отказывается, учитель думает: «Эти олинджеровские аристократы всегда так. Денег ни за что не примут, зато любят принимать высокомерный тон. Навяжут одолжение и чувствуют себя богами».

Тут подмастерья-механики загоготали, указывая на пол, след от ботинка Колдуэлла пропитан кровью. Гаммел советует сходить к доктору, но Колдуэлл говорит, что сходит лучше на перерыве. «Мысль о яде не оставляла его. Рана очистится».

Он возвращается в школу, выразительно хромая, чтобы показать своему коллеге Фолу, выглядывающему из окна, почему он не в классе.

Он выбирает путь через подземный ход, боясь идти мимо кабинета Зиммермана. Он оборачивает посмотреть, не остались ли кровавые следы, так и есть: теперь ему придется извиняться перед уборщиками. Он идет через кафетерий, где кухарка машет ему рукой, он радуется, машет в ответ. Ему всегда приятно в компании простых людей, таких, какие были вокруг него во времена его детства, в Нью-Джерси, где его отец служил бедным священником в бедном приходе.

Поднимется по лестнице, идет мимо женской раздевалки. Он вспоминает о полуреальной встрече с Верой (Венерой). Он вышла из душа в одном полотенце и попросила Хирона рассказать обо всех богах, и над каждым она смеялась, низводя до обычных людей: «Посейдон— властитель белогривого моря» —«Старый полоумный матрос. Он красит волосы в синий цвет. От его бороды воняет тухлой рыбой. У него целый сундук африканских порнографических картинок. Мать его была негритянка— белки глаз его выдают»

Она напомнила Хирону, что он был зачат, когда Крон в конском обличии овладел Филирой. После рождения получеловека-полуконя, Филира, стыдясь его, умолила богов превратить ее в липу. Хирон вспоминает, как он, «мохнатый и скользкий комок, покинутый, объятый страхом» лежал на островке, не больше сотни шагов в длину под открытым небом; как он, будучи юношей, приходил смотреть на липы, пытаясь воссоздать образ матери. Ему почти казалось, что в шуме и прикосновении веток он чувствует радость видеть сына взрослым, он пытался как-то оправдать и простить ее. Но все равно он жалел ее и ненавидел одновременно.

Потом Вера скинула полотенце и, несмотря на то, что Хирон приходится ей племянником, предложила переспать с ней. Опасаясь гнева Зевса, ее отца (Зиммерман), Хирон пребывал в нерешительности, и она скрылась.

Колдуэлл вернулся в класс. За дверью стояла зловещая тишина, как он и опасался, в его кабинете стоял директор. Зевс-громовержец метнул в него взгляд, похожий на молнию, а тишина, которая стояла в классе, была оглушительнее грома. Он иронично попросил учеников поприветствовать аплодисментами учителя, который соизволил придти. Когда Колдуэлл приподнял штанину, чтобы показать рану, Зиммерман съязвил что-то начет неодинаковых носков, и отпустил еще несколько
замечаний, на которые класс отозвался дружным смехом. На стрелу он тоже смотреть не стал, назвав ее прекрасным громоотводом.

Директор сел на заднюю парту, так как итак уже нарушил свою утреннюю программу, а раз в месяц он должен посещать урок Колдуэлла и писать отчет. Обычно отчеты были плохими, и это портило настроение учителю на целые недели.

Страдая от боли, учитель начал урок. Директор сел на заднее сидение, и начал флиртовать с Ирис Осгуд. Колдуэлл задал вопрос, что означает цифра 5 000 000 000, написанная на доске. Джудит Лэнджел, дочь богатого торговца недвижимостью («выскочки», которому кажется, что его дочь должна быть лучшей ученицей и любимицей только потому, что он богат), как всегда ответила неверно. Учитель ответил на свой вопрос сам. Он задал еще вопрос, но Джуди опять ответила неверно, а остальные молчали. Учитель поискал взглядом своего сына, но вспомнил, что тот будет на 7 уроке. Зиммерман подмигнул Ирис. На примере национального дохода страны он объясняет, что такое миллиарды. Когда Джуди опять ответила неправильно, он начал мысленно ей внушать, чтобы она «не поддавалась отцу», «не лезла из кожи вон», а просто вышла поскорее замуж, ибо она глупа, как пробка.

Пока Колдуэлл писал на доске астрономически огромные цифры и объяснял, что это масса Земли, Солнца, и т. д., а Зиммерман в это время что-то шептал на ухо Ирис, глазами раздевая ее, возбуждение передавалось классу, внимание угасало, учитель начал описывать, как возникла вселенная. Колдуэлл для упрощения попросил представить, что Вселенная существует всего 3 дня. Сегодня четверг. В понедельник произошел великий взрыв. В первую ночь образовались протогалактики, а в них газовые шары, которые уплотнялись и вспыхивали. К утру вторника засияли звезды. К полудню второго дня образовалась земная кора. От полудня вторника до полудня среды Земля остается бесплодной. От полудня до вечера среды жизнь оставалась микроскопической. В четверг в 3.30 утра появились уже все биологические виды, кроме хордовых. К 8 часам уже существовали земноводные.

Пока учитель объясняет, начинаются метаморфозы. Мел в руках учителя превращается в головастика, самолетик, упавший на пол, распускается белым цветком и до самого конца урока плачет, как ребенок; один из учеников кладет руки на плечи замарашке Бетти и начинает ласкать ей шею под подбородком. Один из учеников вскакивает, и от его пламенных прыщей загорается стена, начинается драка, директор пересаживается к Ирис и обнимает ее. Как только Колдуэлл упоминает трилобита, на пол высыпают несколько трилобитов, похожих на мокриц. Одна из девочек, похожая на попугая, начинает клевать трилобита под партой. Хилого мальчка-диабетика швыряют на пол, а когда он пытается встать, еще раз ударяют об пол. Раздается 1 звонок, дежурные кидаются вон из класса, наступив на цветок-самолетик, который жалобно пищит. Директор расстегивает Ирис блузку и лифчик, и ее грудь «круглилась над партой». В лицо учителя полетела гроздь шариковых подшипников. Дейфендорф, один из учеников, выволок Бетти в проход, а она хихикала, вырываясь из его волосатых рук. «Скомканная юбка девушки была задрана. Беки изогнулась, прижатая лицом к парте, а Дейфендорф неистово бил копытами в узком проходе».

Колдуэлл рассвирепел, и хлестнул стрелой Дейфендорфа по голой спине. «Это ты мне решетку [на машине] сломал». «Парочка распалась, как сломанный цветок». Дейфендорф заплакал, девушка равнодушно поправляла волосы. Директор что-то лихорадочно чиркал на листке.

Продолжая аналогию о возрасте вселенной с 3 календарными днями, Колдуэлл закончил урок словами: «Минуту назад, с отточенным кремнем, с тлеющим прутом, с ьпредвидением смерти появилось новое животное, с трагической судьбой…имя которому— человек».

Джон Апдайк – Кентавр

Джон Апдайк – Кентавр краткое содержание

Кентавр читать онлайн бесплатно

Джон АПДАЙК.

КЕНТАВР

Небо не стихия человека, стихия его земля. Сам он – существо, стоящее на грани меж землею и небом.

Но все же кто-то должен был жизнью своей искупить древний грех – похищение огня. И случилось так: Хирон, благороднейший из кентавров (а кентавры – это полукони-полулюди), бродил по свету, невыносимо страдая от раны, полученной по нелепой случайности. Ибо однажды на свадьбе у одного из фессалийских лапифов некий буйный кентавр вздумал похитить невесту. Завязалась яростная борьба, и в общей свалке Хирон, ни в чем не повинный, был ранен отравленной стрелой. Терзаемый неотступной болью, без надежды на исцеление, бессмертный кентавр жаждал умереть и молил богов поразить его вместо Прометея. Боги вняли этой мольбе и избавили его от страданий и от бессмертия. Он окончил свои дни как простой смертный, уставший от жизни, и Зевс вознес его на небо сияющим Стрельцом меж созвездий.

«Мифы Древней Греции в пересказе Джозефины Престон Пибоди», 1897 г.

Колдуэлл отвернулся, и в тот же миг лодыжку ему пронзила стрела. Класс разразился смехом. Боль взметнулась по тонкой сердцевине голени, просверлила извилину колена и, разрастаясь, бушуя, хлынула в живот. Он вперил глаза в доску, на которой только что написал мелом 5.000.000.000 предполагаемый возраст Вселенной в годах. Смех класса, сперва раскатившийся удивленным визгливым лаем, перешел в дружное улюлюканье и обложил его со всех сторон, сокрушая желанное уединение, а он так жаждал остаться с болью наедине, измерить ее силу, прислушаться, как она будет замирать, тщательно препарировать ее. Боль запустила щупальце в череп, расправив влажные крылья в груди, и ему, внезапно ослепленному кровавым туманом, почудилось, будто сам он – огромная птица, встрепенувшаяся ото сна. Доска, вымытая с вечера, вся в беловатых подтеках, как пленка, обволокла сознание. Боль мохнатыми лапами теснила сердце и легкие; вот она подобралась к горлу, и ему теперь казалось, будто мозг его – это кусок мяса, который он поднял высоко на тарелке, спасая от хищных зубов. Несколько мальчишек в ярких рубашках всех цветов радуги, вскочив в грязных башмаках на откидные сиденья парт, со сверкающими глазами продолжали травить своего учителя. Невозможно было вынести этот содом. Колдуэлл заковылял к двери и закрыл ее за собой под звериный торжествующий рев.

Он брел по коридору, и оперенный хвост стрелы при каждом его шаге скреб по полу. Металлический скрежет и жесткое шуршание сливались в противном шарканье. В животе перекатывалась тошнота. Длинные тускло-желтые стены коридора качались перед глазами; двери с квадратными матовыми стеклами и с номерами классов казались пластинами какой-то опытной установки, погруженными в радиоактивную жидкость и излучавшими детские голоса, которые мелодично выговаривали французские слова, пели религиозные гимны, разбирали вопросы из учебника социологии. Auez-vous une maison jolie? Oui, j’ai une maison tres jolie , за золото хлебов в полях, за горы в солнечных лучах, за зелень щедрую равнин в ходе нашей истории, дети (это голос Фола), авторитет федерального правительства, его власть и влияние возросли, но мы не должны забывать, дети, что наша страна была создана как союз суверенных республик, Соединенные, господь благослови мой край и братства свет благой, над праведной землей. – Красивое песнопение продолжало неотвязно звучать в ушах Колдуэлла. – Над морем воссияй. Слышал он этот вздор, и не раз. Впервые еще в Пассейике. Как поразительно он переменился с тех пор! Ему казалось, что верхняя его половина уходит в звездную твердь и плывет среди вечных сущностей, среди поющих юных голосов, а нижняя все глубже увязает в трясине, которая в конце концов его поглотит. Стрела, задевая об пол, всякий раз бередила рану. Он старался не наступать на больную ногу, но неровное цоканье остальных трех его копыт было таким громким, что он боялся, вдруг какая-нибудь из дверей распахнется, выйдет учитель и остановит его. В эту отчаянную минуту другие учителя казались ему пастырями ужаса, они грозили снова загнать его в класс, к ученикам. Живот сводила медленная судорога; и возле стеклянного шкафа со спортивными призами, смотревшего на него сотней серебряных глаз, на блестящем натертом полу он, не замедлив шага, оставил темную парную расползающуюся кучу. Его широкие пегие бока дрогнули от отвращения, но голова и грудь, как носовая фигура тонущего судна, были упорно устремлены вперед.

Его влекло бледное, водянистое пятно над боковой дверью. Там, в дальнем конце коридора, сквозь окна, зарешеченные снаружи для защиты от дикарей, в школу просачивался дневной свет и, увязая в плотном маслянистом сумраке, вздувался пузырем, как вода в резервуаре с нефтью. К этому голубоватому пузырю света и толкал инстинкт мотылька высокое, красивое, двуединое тело Колдуэлла. Внутренности его корчились от боли; шероховатые щупальца шарили по небу. Но он уже предвкушал первый глоток свежего воздуха. Стало светлей. Он толчком распахнул двойные застекленные двери, грязное стекло которых было забрано металлической сеткой. Когда он сбегал вниз по короткой лестнице на бетонную площадку, стрела, взвихривая боль, билась о стальные стойки перил. Кто-то из учеников мимоходом нацарапал карандашом на поблескивавшей в полумраке глянцевитой стене ругательство. Колдуэлл, решительно сжав зубы и в страхе зажмурившись, ухватился за латунную ручку двери и протиснулся наружу.

Читайте также:  О шпаргалке - краткое содержание рассказа Аверченко (сюжет произведения)

Из ноздрей у него вырвались две пушистые струи пара. Стоял январь. Ясное, синее небо сияло над головой, неотвратимое и все же таинственное. Огромная, ровно подстриженная лужайка за школой, обсаженная по углам соснами, зеленела в разгар зимы. Но зелень была мерзлая, жухлая, отжившая, ненастоящая. За школьной оградой, погромыхивая на рельсах, полз в Эли трамвай. Почти пустой – было одиннадцать утра, и все ехали в другую сторону, в Олтон, за покупками, – он слегка раскачивался, и плетеные соломенные сиденья рассыпали сквозь окна золотые искры. Здесь, среди беспредельного и величественного простора, боль присмирела. Съежившись, она уползла теперь в лодыжку, угрюмая, злобная, уязвленная. Причудливая фигура Колдуэлла исполнилась достоинства: его плечи – узковатые для такого большого существа – расправились, и он шел пусть не величественным шагом, но со сдержанной стоической грацией, отчего хромота словно вливалась в его поступь. Он свернул на мощеную дорожку меж заиндевелой лужайкой и смежной с ней автомобильной стоянкой. У его брюха, сверкая под белым зимним солнцем, скалились радиаторы автомобилей; царапины на хромированном металле переливались, как бриллианты. От холода у него перехватывало дыхание. Позади, в оранжево-красном кирпичном здании школы, зазвенел звонок, распуская учеников, которых он бросил. Школьники с ленивым утробным гулом переходили из класса в класс.

Гараж Гаммела примыкал к территории олинджерской школы, отделенный от нее лишь узким, неровным асфальтовым ручейком. И это было не просто случайное соседство. Прежде Гаммел много лет подряд был членом школьного совета, а его молодая рыжеволосая жена Вера и теперь преподавала физкультуру девочкам. Многие ученики и учителя были клиентами гаража. Старшеклассники ставили сюда на ремонт свои потрепанные машины, а младшие ребятишки бесплатно накачивали баскетбольные мячи. Сразу же за дверью, в большой комнате, где у Гаммела хранились счета и кучами громоздились закопченные каталоги запасных частей, а на двух деревянных столах, сдвинутых вплотную, в беспорядке были разбросаны старые потрепанные газеты, бумаги и пухлые пачки розовых квитанций на ржавых наколках, стоял ящик из тусклого стекла с зигзагообразной трещиной на крышке, заклеенной пластырем для шин, полный сластей в хрустящих обертках, и дожидался монеток из детских карманов. Здесь, на нескольких замасленных складных стульях, расставленных в ряд возле цементной ямы глубиной в пять футов, куда машина могла въехать прямо с улицы, учителя порой – правда, в последнее время все реже – сиживали в полдень, покуривали, жевали карамели, орехи в шоколаде, сосали драже от кашля с фабрики Эссика и, поставив туго зашнурованные, начищенные до блеска ботинки на загородку вокруг ямы, давали отдых своим истерзанным нервам, пока внизу, в трехстенной яме, темнолицые помощники Гаммела заботливо обмывали автомобиль, как огромного металлического ребенка.

К главному и самому большому помещению гаража вела покатая асфальтированная дорога, асфальт был разбитый, растресканный, весь в колдобинах и пятнах, вспученный, как застывший поток лавы. В широких зеленых воротах, куда въезжали автомобили, была дверь в человеческий рост, а на ней, под щеколдой вкривь и вкось было наляпано синей краской: «ЗАКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ». Колдуэлл поднял щеколду и вошел. Пришлось повернуться, чтобы закрыть дверь, и раненую ногу ожгло болью.

Кентавр – краткое содержание романа Апдайка (сюжет произведения)

Небо не стихия человека, стихия его земля. Сам он — существо, стоящее на грани меж землею и небом.

Но все же кто-то должен был жизнью своей искупить древний грех — похищение огня. И случилось так: Хирон, благороднейший из кентавров (а кентавры — это полукони-полулюди), бродил по свету, невыносимо страдая от раны, полученной по нелепой случайности. Ибо однажды на свадьбе у одного из фессалийских лапифов некий буйный кентавр вздумал похитить невесту. Завязалась яростная борьба, и в общей свалке Хирон, ни в чем не повинный, был ранен отравленной стрелой. Терзаемый неотступной болью, без надежды на исцеление, бессмертный кентавр жаждал умереть и молил богов поразить его вместо Прометея. Боги вняли этой мольбе и избавили его от страданий и от бессмертия. Он окончил свои дни как простой смертный, уставший от жизни, и Зевс вознес его на небо сияющим Стрельцом меж созвездий.

«Мифы Древней Греции в пересказе Джозефины Престон Пибоди», 1897 г.

Колдуэлл отвернулся, и в тот же миг лодыжку ему пронзила стрела. Класс разразился смехом. Боль взметнулась по тонкой сердцевине голени, просверлила извилину колена и, разрастаясь, бушуя, хлынула в живот. Он вперил глаза в доску, на которой только что написал мелом 5.000.000.000 — предполагаемый возраст Вселенной в годах. Смех класса, сперва раскатившийся удивленным визгливым лаем, перешел в дружное улюлюканье и обложил его со всех сторон, сокрушая желанное уединение, а он так жаждал остаться с болью наедине, измерить ее силу, прислушаться, как она будет замирать, тщательно препарировать ее. Боль запустила щупальце в череп, расправив влажные крылья в груди, и ему, внезапно ослепленному кровавым туманом, почудилось, будто сам он — огромная птица, встрепенувшаяся ото сна. Доска, вымытая с вечера, вся в беловатых подтеках, как пленка, обволокла сознание. Боль мохнатыми лапами теснила сердце и легкие; вот она подобралась к горлу, и ему теперь казалось, будто мозг его — это кусок мяса, который он поднял высоко на тарелке, спасая от хищных зубов. Несколько мальчишек в ярких рубашках всех цветов радуги, вскочив в грязных башмаках на откидные сиденья парт, со сверкающими глазами продолжали травить своего учителя. Невозможно было вынести этот содом. Колдуэлл заковылял к двери и закрыл ее за собой под звериный торжествующий рев.

Он брел по коридору, и оперенный хвост стрелы при каждом его шаге скреб по полу. Металлический скрежет и жесткое шуршание сливались в противном шарканье. В животе перекатывалась тошнота. Длинные тускло-желтые стены коридора качались перед глазами; двери с квадратными матовыми стеклами и с номерами классов казались пластинами какой-то опытной установки, погруженными в радиоактивную жидкость и излучавшими детские голоса, которые мелодично выговаривали французские слова, пели религиозные гимны, разбирали вопросы из учебника социологии. Auez-vous une maison jolie? Oui, j’ai une maison tres jolie[1], за золото хлебов в полях, за горы в солнечных лучах, за зелень щедрую равнин в ходе нашей истории, дети (это голос Фола), авторитет федерального правительства, его власть и влияние возросли, но мы не должны забывать, дети, что наша страна была создана как союз суверенных республик, Соединенные, господь благослови мой край и братства свет благой, над праведной землей… — Красивое песнопение продолжало неотвязно звучать в ушах Колдуэлла. — Над морем воссияй. Слышал он этот вздор, и не раз. Впервые еще в Пассейике. Как поразительно он переменился с тех пор! Ему казалось, что верхняя его половина уходит в звездную твердь и плывет среди вечных сущностей, среди поющих юных голосов, а нижняя все глубже увязает в трясине, которая в конце концов его поглотит. Стрела, задевая об пол, всякий раз бередила рану. Он старался не наступать на больную ногу, но неровное цоканье остальных трех его копыт было таким громким, что он боялся, вдруг какая-нибудь из дверей распахнется, выйдет учитель и остановит его. В эту отчаянную минуту другие учителя казались ему пастырями ужаса, они грозили снова загнать его в класс, к ученикам. Живот сводила медленная судорога; и возле стеклянного шкафа со спортивными призами, смотревшего на него сотней серебряных глаз, на блестящем натертом полу он, не замедлив шага, оставил темную парную расползающуюся кучу. Его широкие пегие бока дрогнули от отвращения, но голова и грудь, как носовая фигура тонущего судна, были упорно устремлены вперед.

Его влекло бледное, водянистое пятно над боковой дверью. Там, в дальнем конце коридора, сквозь окна, зарешеченные снаружи для защиты от дикарей, в школу просачивался дневной свет и, увязая в плотном маслянистом сумраке, вздувался пузырем, как вода в резервуаре с нефтью. К этому голубоватому пузырю света и толкал инстинкт мотылька высокое, красивое, двуединое тело Колдуэлла. Внутренности его корчились от боли; шероховатые щупальца шарили по небу. Но он уже предвкушал первый глоток свежего воздуха. Стало светлей. Он толчком распахнул двойные застекленные двери, грязное стекло которых было забрано металлической сеткой. Когда он сбегал вниз по короткой лестнице на бетонную площадку, стрела, взвихривая боль, билась о стальные стойки перил. Кто-то из учеников мимоходом нацарапал карандашом на поблескивавшей в полумраке глянцевитой стене ругательство. Колдуэлл, решительно сжав зубы и в страхе зажмурившись, ухватился за латунную ручку двери и протиснулся наружу.

Из ноздрей у него вырвались две пушистые струи пара. Стоял январь. Ясное, синее небо сияло над головой, неотвратимое и все же таинственное. Огромная, ровно подстриженная лужайка за школой, обсаженная по углам соснами, зеленела в разгар зимы. Но зелень была мерзлая, жухлая, отжившая, ненастоящая. За школьной оградой, погромыхивая на рельсах, полз в Эли трамвай. Почти пустой — было одиннадцать утра, и все ехали в другую сторону, в Олтон, за покупками, — он слегка раскачивался, и плетеные соломенные сиденья рассыпали сквозь окна золотые искры. Здесь, среди беспредельного и величественного простора, боль присмирела. Съежившись, она уползла теперь в лодыжку, угрюмая, злобная, уязвленная. Причудливая фигура Колдуэлла исполнилась достоинства: его плечи — узковатые для такого большого существа — расправились, и он шел пусть не величественным шагом, но со сдержанной стоической грацией, отчего хромота словно вливалась в его поступь. Он свернул на мощеную дорожку меж заиндевелой лужайкой и смежной с ней автомобильной стоянкой. У его брюха, сверкая под белым зимним солнцем, скалились радиаторы автомобилей; царапины на хромированном металле переливались, как бриллианты. От холода у него перехватывало дыхание. Позади, в оранжево-красном кирпичном здании школы, зазвенел звонок, распуская учеников, которых он бросил. Школьники с ленивым утробным гулом переходили из класса в класс.

Гараж Гаммела примыкал к территории олинджерской школы, отделенный от нее лишь узким, неровным асфальтовым ручейком. И это было не просто случайное соседство. Прежде Гаммел много лет подряд был членом школьного совета, а его молодая рыжеволосая жена Вера и теперь преподавала физкультуру девочкам. Многие ученики и учителя были клиентами гаража. Старшеклассники ставили сюда на ремонт свои потрепанные машины, а младшие ребятишки бесплатно накачивали баскетбольные мячи. Сразу же за дверью, в большой комнате, где у Гаммела хранились счета и кучами громоздились закопченные каталоги запасных частей, а на двух деревянных столах, сдвинутых вплотную, в беспорядке были разбросаны старые потрепанные газеты, бумаги и пухлые пачки розовых квитанций на ржавых наколках, стоял ящик из тусклого стекла с зигзагообразной трещиной на крышке, заклеенной пластырем для шин, полный сластей в хрустящих обертках, и дожидался монеток из детских карманов. Здесь, на нескольких замасленных складных стульях, расставленных в ряд возле цементной ямы глубиной в пять футов, куда машина могла въехать прямо с улицы, учителя порой — правда, в последнее время все реже — сиживали в полдень, покуривали, жевали карамели, орехи в шоколаде, сосали драже от кашля с фабрики Эссика и, поставив туго зашнурованные, начищенные до блеска ботинки на загородку вокруг ямы, давали отдых своим истерзанным нервам, пока внизу, в трехстенной яме, темнолицые помощники Гаммела заботливо обмывали автомобиль, как огромного металлического ребенка.

Ссылка на основную публикацию